Бесячий остров

 
                «Черт смущает, бес подстрекает…»
                Владимир Даль

Глава первая.  Санкт-Петербург

На огромном белом экране черными буквами медленно выводится текст, который так же медленно, отвратительным, издевательским карканьем громко вбивается в мозг:
- 2024. «Великобритания бросает вызов… британские ракеты летят вглубь России… ликование прессы…своего рода «жестом  мира" будет объявление о планах по увеличению оборонных расходов Британии до 2,5% ВВП весной 2025 года».
На экране проявляется круглое, гладкое, упитанное сердитое лицо незнакомого мужчины на фоне британского флага. С напором он говорит на английском: «Мы должны предоставить Украине возможности наносить удары большой дальности, чтобы сделать Крым непригодным для жизни. Нужно задушить Крым!».
Текст на экране продолжает прокручиваться, голос тихо, медленно и зловеще произносит прямо над ухом:
- 1945. Национальный архив Великобритании: 1 июля 45-го - дата приведения в действие разработанного в Британии по указанию Черчилля плана операции «Немыслимое» (утвержден 22 мая 1945 г.). План предполагал нападение союзников на советские войска с участием пленных гитлеровцев (до 12 немецких дивизий).
Голоса и постоянно сопровождающая их какофония звуков резко обрываются. На экране появляются мелкие цифры, они растут, подрагивая, собираются вместе и быстро увеличиваются.  Образуется дата «1913»  -  черные жирные цифры занимают весь экран.
- Алексей Нилыч! Алексей Нилыч, проснитесь! – девушка из прислуги испугано заглядывает в небольшую, скромно обставленную комнату, - проснитесь, пожалуйста. Вы так громко кричите во сне, мне страшно. Хозяйка ругаются.
С трудом Алексей просыпается, смотрит на часы – пять вечера, голова тяжелая, из памяти не уходит злобный английский господин, какие-то странные будущие даты, вообще что-то страшное, невообразимое, фантастическое…, но надо вставать. Через час надо быть на очень, как они сами считают, законспирированной встрече. Обещал.

***

В комнате сумрачно, накурено, многолюдно, бестолково. Почти в темноте молодые люди студенческого и мелкопоместного вида стараются перекричать друг друга. Выделяется тощий крикливый студент в сюртучке и обмотанном вокруг шеи пышном кашне:
- Господа, господа! Дайте же сказать! Ваши ли это слова, которые я старался припомнить буквально? Ваша ли это программа действий, которая, извините, но очень мне напоминает праздные игры какой-нибудь оппозиционной группы аристократической молодежи из сороковых прошлого века? 
Тут же, стремительно вскочив со стула и обнаруживая немалый рост, его насмешливо дополняет некрасивая девица:
- Это где после скромного ужина, куря свои сигары, обычно рассказывали друг другу о событиях дня, болтали обо всём и всё обсуждали с полнейшей непринуждённостью и свободой, как будто бы Третьего отделения вовсе и не существовало?
- А потом при первых же подозрениях, что о существовании кружка стало известно правительству, все дружно разбегались кто куда, но в основном на Кавказ? - Студент с готовностью принимает саркастический тон.
Встает солидный господин с густой черной шевелюрой и золотом пенсне на шнурке, по-видимому, главный организатор:
- Ах, черт возьми, и без вас много дела! А вы тут еще со своими шутками…Мы комитет против кадетов - кпк две единицы, организованный одиннадцатого сентября, когда нам окончательно стало ясным, что партию кадетов поддерживает в основном только средний городской класс…
 Очень красивая и модно одетая молодая особа значительно дополняет председателя:
- И когда уже стало невыносимым терпеть соглашательство кадетов вслед за палачом революции Столыпиным с его галстуком и реформами.
Студент не сдается:
- Верно, только вы очень тянете…
Председатель терпеливо, как неразумному ребенку, объясняет:
- Всякий имеет право своего слова. Развивая предположение, что если каждый сделает свое дело успешно, то вся Россия восстанет, но на этот раз организованно и массово, против кровавого террора и угнетения свободы и устремится из своего болота в сторону развитой Европы.
Тощая девица, успевшая уже сесть, снова соскакивает:
- Извольте, я сокращу и кончу лишь вопросом: В чем можете вы нас обвинять?
Алексей замечает выходящую женскую фигуру и сам потихоньку, стараясь не привлекать к себе внимание, пробирается к выходу. У широкого окна в подъезде нагоняет девушку в строгом платье с буфами рукавов. Зеленый бархат платья со стойкой красиво оттеняется нитками жемчуга, уложенными вокруг изящной шеи. Она с сомнением разглядывает свои туфли из атласа цвета меди, раскрывает зонт с аппликацией из раскрашенной материи, снова складывает его и, наконец, поднимает удивленные глаза на Алексея.
- Простите, но я тоже не выдержал, это совершенно невозможным стало продолжать находится среди людей, играющих в оппозицию к власти. Позвольте представиться: Алексей Кириллов — инженер. – Под строгим взглядом молодой человек смутился, и вся длинная фраза прозвучала несколько суетливо.
Высокий белый лоб, черные вьющиеся волосы, подобранные на макушке в пучок, прекрасные, внимательные, строгие черные глаза под тонкими, волевыми дугами бровями – через мгновение взгляд девушки потеплел, и на живом лице мелькнуло подобие ироничной улыбки:
- На улице такой дождь, но даже здесь, в парадном его легче переждать, чем там, среди криков и бесконечных споров ни о чем. – Девушка решительно протягивает руку. - Элиза Рашель, можно Лиза, только прошу – не Елизавета.
- Конечно. Мне, если вам так удобнее, нравится Элиза. Это больше подходит к вашему, едва уловимому акценту.
- Все-таки уловимому. Жаль, я так стараюсь. Вообще-то, я из Соединённого Королевства, работаю здесь в посольстве Великобритании.
Алексей несколько смущен:
- О, простите, не ожидал. Вас-то как занесло в эту компанию?
- Я должна быть ближе к просвещенному кругу российского общества. Изучаю настроения молодежи… Вы, как я понимаю, завсегдатай таких тайных собраний? – Она едва заметно улыбается.
- Собрания являются тайными только в воображении их участников. Иначе как бы вы сюда попали? – Алексей кивает на дверь конспиративной квартиры. - А я, увы, баловался в свое время, даже увлекался участием в подобных конференциях, а потом вдруг словно прозрел. Увидел себя как со стороны, и сразу же обнажилась суть этой бесконечной, милой, вполне веселенькой либеральной болтовни с намеками на мифические выступления против царского режима.
- Так вы повзрослели, наверное? – Лукаво спрашивает Элиза.
Но Алексей вполне серьезен:
- Не в этом дело, там, вы видели, встречаются боевые и активные граждане весьма почтенного возраста… Не думаю, что это дело взросления… Скорее, переосмысления… - Спохватывается. - Ой, простите ради Бога, вам это совсем неинтересно.
- Отчего же, напротив, продолжайте! Хотя… - девушка смотрит в окно, - дождь прекратился. Парадное – не самое удачное место для подобных разговоров. Надеюсь, продолжить нашу беседу в другой раз в более подходящем месте. А сейчас мне пора.
- Да, конечно. Извините только, а более подходящие места для сотрудников посольства…  они где обычно находятся? Если это не секрет?
- Дайте подумать… - Улыбается с открытой доброжелательностью. - Положим, сотрудники посольства любят по воскресениям в средине дня гулять возле «Коронного» фонтана Летнего сада.

***

В красивом особняке посольства Великобритании, в большом кабинете посла, сэра Джорджа Уильяма Бьюкенена, стены увешаны картинами из жизни монаршего двора. Среди строгих портретов неожиданным легкомыслием выделяются два красочных рисунка мужчины. На одном он с алым клоунским шариком на носу. Стоит в напряженной позе, в синем сюртуке с большими нелепыми красными заплатами, в оранжевом жилете под ним с заплатами наоборот синими, с потешной хаотичной прической растрепанных рыжих волос и фиолетовым венчиком торчащих прядей по бокам над ушами.
Второй рисунок изображает его подвешенным на стропах учебного парашюта в черном костюме и начищенных до блеска штиблетах. Нелепый вид с испуганным лицом в каске, с флажками Великобритании в каждой руке, с задранными штанинами не позволяет определить замысел художника. То ли беспомощно висящий человек что-то демонстрирует публике, то ли он просто запутался в стропах и застрял в такой неприглядной позе.
Сейчас, в кабинете посольства герой рисунков уже во фраке с официальными знаками отличия энергично, упруго и значительно расхаживает перед столом сэра Джорджа. Много позже Элиза поймет, что это за сила, которую представляет подобный многоликий проводник. Но теперь она скромно сидит в глубине около стены за маленьким столиком. Обычно на важных встречах она стенографирует, но пока такого указания не поступило. Гость посла, а это не кто иной как Член парламента, Первый лорд Стаффроу, приехал в Санкт Петербург утром и сразу поспешил на встречу. Он продолжает:
- Самым удачным разрешением вопроса является вызвать конфликт между Россией и Германией, который бы перерос в войну. Оба государства сильно ослабят друг друга, и после этого столкновения потеряют территории, экономику и превратятся в зависимые от Англии сырьевые и людские придатки.
Посол в некотором недоумении, но обстоятельства приезда Члена парламента настраивают его на терпеливое постижение насущных лондонских веяний:
- Возникает вопрос: как это сделать? Ведь Россия и Германия очень близки друг другу.
- А мы с Россией еще шесть лет назад оформили военный блок против Германии…
- Да, но Император Николай II и Кайзер Вильгельм - двоюродные братья, "кузен Ники" и "кузен Вилли".  Меньше всего они хотели ссориться друг с другом ради интересов Англии.
Элиза понимает, что такой разговор записывать не надо. Она тихо сидит в стороне, мужчины перестали обращать на неё внимание. Лорд Стаффроу распаляется:
- Но Россия и Германия должны стать врагами! Надо принудить её заключать союзные договора, обременить кредитами, например, французскими, нам надо демонстрировать готовность заключать договоры с немцами… Надо что-то делать и срочно. Время уходит!
- Чрезмерно странный разговор. – Посол закуривает сигару. - Несколько необычно для светского лорда так горячиться.
- Вы фактам в глаза посмотрите, прежде чем демонстрировать свои аристократические привычки. – Почти срывается Стаффроу.
Посол удивлено смотрит на Члена парламента, потом ледяным тоном осведомляется:
- Позвольте поинтересоваться, при чем тут мои привычки?
Собеседник игнорирует вопрос, но как бы пытаясь сгладить напряженность, отходит к камину. В кабинете повисает пауза, Элиза не знает как ей вести себя в такой щекотливой ситуации. Стаффроу берет с полки маску чумного доктора, выбрав самую отталкивающую из коллекции, подносит её к лицу и возвращается к столу:
- Пятьдесят лет назад эта чертова Германия производила чугуна в пять раз меньше, чем мы, а сейчас уже обогнала нас. И российская империя темпы набрала… Как их остановить? Стравить между собой! Но не только! Мы обязаны использовать еще и внутреннюю обстановку в этих странах.
Он отнимает маску от лица и подробно рассказывает о напряженной политической обстановке в России. Депутаты Думы представляют различные политические взгляды, что приводит к частым столкновениям и спорам. Они никогда не смогут договориться и будут заниматься любимым делом – болтать. Усиливается политическая борьба и мобилизация рабочего класса на всевозможные стачки и забастовки. Уже основана большевистская газета «Правда», которая в своем первом номере не гибели «Титаника» внимание уделила, а сообщениям о сильных волнениях в рабочем движении.
В молодежной среде очень хорошие тенденции. Он подходит к столику Элизы, снова прячется за маску и сообщает, что не зря Лондон просит изнутри изучать настроения молодежи. И хоть по докладам получается, что ничего серьезного или в какой-то мере значительного там не происходит, это как раз нам на руку. Значит, это податливый материал, и мы займемся молодежью плотнее, используя более взрослых и опытных «воспитателей».
Посол смотрит на маску, потом на Элизу, и с абсолютной невозмутимостью продолжает свою линию:
- Но как все это сделать? Мы же не в вакууме живем, наши провокации не могут остаться незамеченными, на международной арене мы потеряем лицо.
Стаффроу отнимает маску от лица:
- Потеряем. Если будем действовать в лобовую. Но у нас уже есть опыт. Надо организовать конфликт где-нибудь в стороне, например, на Балканах. Россия очень любит Сербию. Если нам удастся устроить там заварушку, она вступится и мобилизует пограничные с Австрией округа…
- Какую заварушку, - не понимает сэр Джорж, - что за выражения? Провокацию имеете в виду?
- А Германия совершенно точно поддержит Австрию. – Опять не обращает внимания на вопросы распалившийся Стаффроу. - Вот вам и конфликт! Мы, конечно, будем держаться неопределенно, России с Францией пообещаем поддержку, Германии подадим надежду на свой нейтралитет, все это мы умеем. В результате останемся в стороне, а эти монстры вцепятся друг в друга.
Посол уже понимает смысл излагаемого плана. Он откидывается на спинку кресла, задумчиво разглядывает портреты на стене. Затем его взгляд, не задерживаясь на притихшей Элизе, останавливается на маске, которую Стаффроу небрежно оставил на столе:
- У вас уже и наработки там есть?
Стаффроу старается выглядеть спокойным, но Элизе кажется, что он с трудом удерживается от энергичного потирания рук:
-  Да уж, кое-что мы имеем. Там такая горячая публика, работать с ними одно удовольствие. Очень впечатлительны и внушаемы. Помните, десять лет назад сербские офицеры штурмом взяли королевский дворец? - Подходит к столику Элизы, машинально убеждается, что она не стенографирует. - В бедного короля Александра, который тепло и тесно дружил с Австро-Венгрией, всадили тридцать пуль. Его жене повезло, ей досталось только восемнадцать. Их раздели и голыми выкинули в окно.
Бьюкенен оборачивается к Элизе, та сидит, не шелохнувшись, опустив глаза.
- И что, эти добрые офицеры живы?
- А это неважно. Там сейчас готовы террористы из студенчества, есть мощная организация «Черная рука», материала хватает. Наши люди держат руку на пульсе.
- И в кого полетят пули на этот раз? – Посол позволяет себе едва заметную саркастическую интонацию.
Тут Стаффроу выпаливает главную часть плана:
- Мы думаем, наиболее эффективно и громко будет убийство наследника австро-венгерского престола. Хорошо бы по доброй сербской традиции и женушку его прихватить, герцогиню Софию Гогенберг, с вашего позволения.
Бьюкенен оборачивается к помощнице:
- Мисс Рашель, вы свободны! Стенографирование не требуется.
Элиза собирается и идет к выходу. У двери она слышит насмешливый голос Первого лорда:
- Эти боевые сербы будут выбирать в качестве цели деятелей попроще, губернаторов или политиков, но мы обеспечим Франца Фердинанда.

***

Под большим впечатлением от приезда Члена парламента и всего, что он наговорил послу, Элиза медленно идет по Английской набережной.  Когда её взяли на службу в дипломатический корпус, она усиленно начала заниматься вопросами политики, заинтересовалась значительно раньше. И конечно уже слышала о тактике хитрости английской дипломатии. Веками проверены и активно использовались на протяжении всей своей истории два основных инструмента: революции и провокации.
Для революции находили недовольных активистов внутри неудобной для Англии страны, давали им деньги, а те, в свою очередь, устраивали там разруху и хаос. При провокациях «сталкивались лбами» две или более страны, а сама Англия при этом наблюдала за результатом со стороны.
 Но все это в сознании неравнодушной девушки было отдаленно и носило больше теоретический смысл. Сегодня Стаффроу откровенно и ярко показал современное состояние национальной внешней политики. Теория соединилась с практикой. А в случае с Элизой не на пустом месте, тем более что она изучает настроения молодежи, а значит, опосредованно участвует в  подготовке недовольных.
Пытливый ум сложился у молодой, красивой особы не странно и не случайно: сэр Джордж приходится ей дядей, они много общались, и уже в двадцать два элизиных года он увлек её тонкостями дипломатических отношений. В 1910 он уехал послом в Россию, грозился взять племянницу с собой, и в двадцать пять она действительно приехала в этот чудный город, Петра творение.
Тихая осенняя погода, гладь Невы изредка разрезают небольшие суденышки, чайки спокойно плавают у берега. Набережная Элизе всегда очень нравилась, но сейчас все красоты города остаются в её сознании на периферии. Перед глазами все время назойливо маячит рисунок Первого лорда в клоунском обличии. На девушку подействовали его запальчивые сообщения. Она видела, как один из главных политиков Англии азартно увлечен предстоящими сомнительными операциями, была уверена в его участии и авторстве, находится под большим впечатлением, что не замечает довольно настойчивого обращения.
Только сейчас обратила внимание на странную женщину в ярком платке, цветастом платье и с множеством побрякушек поверх наряда. Женщина настырно предлагала погадать судьбу. Элиза уже слышала о такой бесцеремонной манере на улице и об опасности вступать с цыганками в разговоры. С сильным акцентом она произносит:
- Простите, я не русская. Плохо понимать.
- Да вижу я, что нездешняя. – Старая женщина пронзительно и глубоко вперилась своими черными, страшными глазами прямо в зрачки Элизы. – Вижу что аглицкая…
Девушка сообразила, что догадаться про Англию рядом с посольством не так уж и сложно, но что-то задержало её.
- Ничего не плати, и руки твоей мне не нужно. Знай, война скоро будет, и погибнет твоих братьев почти мильён, а еще полтора вернуться домой калеками.
Элиза развернулась и быстро пошла по набережной, но тут же вслед услыхала:
- Потопят немцы двести двадцать два корабля ваших… - Потом совершенно загадочное зловещим тоном. – А ты за часами следи!
Девушка замедлила шаги и вдруг услышала голос старухи, но как из слуховой металлической трубы – резкий и громкий, на всю улицу и реку:
- Восемьсот восемьдесят восемь тысяч двести сорок шесть фарфоровых маков упадут со стен лондонского Тауэра и заполнят весь его ров.
Элиза резко обернулась, но цыганка пропала. И вообще никого не было на Английской набережной.

***

Промозглая петербургская осень, довольно холодный ветерок, треплющий груды желтых листьев, мокрые скамейки парка не мешают молодым людям шутливо и непринужденно пикироваться. Элиза удивляется легкости, с которой они нашли общий язык уже со второй встречи после первой, мимолетной и отчасти вынужденной. Алексей не ожидал, что она вообще его узнает после столкновения в подъезде.
Девушка наиболее активна, она сразу занимает лидирующее положение:
- Может, закончим с неопределенностью? Познакомимся поближе? Хотя бы ради приличия?
- Согласен. Давайте. Ну, так, в общих чертах…
- Почему это в общих чертах? – Недовольно удивляется Элиза.
- Боюсь, если вы меня поближе рассмотрите, - чуть медлит Алексей, - наше знакомство закончится.
- Есть чего мне опасаться?
- Опасаться вам абсолютно нечего, но если честно, подозреваю, что вы не все сможете понять.
- Раз вы такой нерешительный, давайте так: я про себя расскажу, а если вам не понравится, то вы про себя и не рассказывайте.
- Это благородно, спасибо! – С готовностью соглашается Алексей.
Элиза родилась в семье английского банкира Сэмюэля Рашель и русской матери Авдотьи Волконской. Отсюда хорошее образование и неплохой русский язык. В детстве мечтала о сцене, как её полная тезка Элиза Рашель, правда, у актрисы таким был псевдоним. Алексей, оказывается, тоже хорошо знал француженку с удивительной и загадочной судьбой. Пятьдесят лет назад она гастролировала в России по её собственному выражению «с русским императором в роли импресарио».
 Это действительно было трудно объяснить — властелин крепостной России, казнивший декабристов-республиканцев, пожелал лично встретиться с «богиней революции». В Петербурге повсюду продавались портреты Элизы Рашель. Торговцы называли ее именем все, что попадало им на глаза: торты, шляпки, ткани, пудру… В Гатчине был специально выстроен театр к приезду французской знаменитости, которую сопровождал эскорт офицеров царской гвардии.
«Пока она на сцене, что бы ни делалось, вы не можете оторваться от нее», — восхищался Герцен. «Она действительно невыразимо велика», — поражался Антон Рубинштейн. Николай Первый не пропускал ни одного спектакля почетной гостьи, осыпал ее бриллиантами и приглашал в Зимний дворец на обеды.
- Да, она стала знаменитой. – Задумчиво объясняла Алексею новая знакомая. - Как говорил  Герцен, - «невыразимо великой». В Париже позировала скульпторам для мраморного портрета  символа республиканской Франции.
- Но вы же не стали актрисой? – Осторожно интересуется Алексей.
- Какое там,  - усмехается настоящая Элиза, - кто бы мне позволил. Вершиной моего детского артистизма была жалостливая песня. - Поёт приятным низким меццо-сопрано. - «Я старый пес, бездомный, жалкий, /на сердце лишь тоска и мрак./Прошу, не бейте меня палкой /меня и кошек, и собак…».
Алексей приятно удивлен: - Как замечательно!
Элиза более сдержана:
- Не знаю, насколько это было замечательно, но моим родителям этих выступлений хватило. Хотя они, конечно, оценили мои музыкальные способности, а в особенности чистое французское произношение. Вам достался русский вариант.
- Я бы всю жизнь слушал такой голос…
- Не старайтесь, Алексей, вам такая грубая лесть не идет. В общем, я закончила Бадминтон скул, потом еще всякие целевые курсы… в итоге наш родственник сэр Бьюкенен мою давешнюю мечту осуществил – предоставил возможность жить и работать в России.
- Нравится?
- В общем - да. Но в последнее время стало как-то… неуютно.
- Это с чем связано?
- Ни с чем. Не придавайте значения… Ну, что? Если я не потерялась в ваших глазах, ваша очередь рассказывать.
Кириллов мнется, стесняется, ему неудобно описывать свою ординарную историю, ничем не примечательную, особенно на фоне только что услышанного, о своей небогатой мещанской семье… учебе на инженера… Так… ничего примечательного… совсем неинтересно…
- Что вы за меня решаете? – Решительно прерывает его Элиза. - Не понравится, не интересно… Позвольте мне самой определить. Не верю я, что такой видный молодой человек не нашел себя в жизни.
- Вы правда хотите узнать, что я нашел в своей жизни? – Алексей медлит, ждет ответа, не дождавшись, обреченно решает. - Извольте!
Далее Элиза слышит неимоверный рассказ, как дойдя путем размышлений до отрицания Бога, Кириллов пришел к логическому выводу: осознать, что Бога нет и в то же время самому не стать Богом — бессмысленно; тот, кто это поймет, должен непременно убить себя, чтобы доказать свое право стать человеко-Богом. Девушка от неожиданности саркастически замечает:
- Недурно придумано!
- Это не я придумал. – Оправдывается Алексей. - Достоевский. Для своего героя, кстати, моего тезки.
- Ладно. Допустим. А что дальше?
- Что дальше? – Не понимает Алексей.
- Ну, зачем с такой замечательной логикой ходить на эти сборища?
- Я так и знал, что вы не примете всерьез, вижу, вам даже смешно…
- Ничего мне не смешно! Но что я точно не понимаю, как это такому молодцу такие гадости в голову приходят?
- Это не гадости, это целый, отдельный мир, просто так, с налету его не понять.
- Ну, хорошо, согласна, понять действительно сложно. А эти заговорщики тут при чем? Чего вы к ним-то ходите?
- Уже не хожу…
- Ходил. Там я вас повстречала. Зачем они вам?
Далее Элиза слышит еще более невероятную версию подражания Достоевскому. Он, Кириллов, придумал, если все равно умирать, может своей смертью хоть какую-нибудь пользу принести заговорщикам, такими славным, как поначалу Алексею показалось, таким убежденным и решительным на самые отчаянные действия.
- Какую пользу?! – Элиза зашлась смехом и вдруг повалилась спиной на пышный высокий  стог собранных листьев. - Кому?!! Этим жалким горлопанам?! Вы им скелет свой завещали, что ли?
Алексей испугался, подбежал к лежащей, заглянул в глаза, - скелет, почему скелет? - потом понял, что она так шутит и грузно повалился рядом. Повернул к ней лицо и неожиданно разразился самым веселым и ясным смехом. – Почему скелет, впрочем, это уже не важно.
Она внимательно посмотрела на него:
- Знаете, ваш угрюмый и отрешенный вид вмиг разбивается, когда вы так заразительно смеетесь, и на лице появляется такое детское выражение. Вот как сейчас. Оно вам очень идет. Кстати, а что сейчас важно? Впрочем, я догадываюсь… Но все равно, мне не верится… отчаянный философ, разработавший теорию самоубийства как непреложную необходимость для мыслящего человека... Какая-то ерунда.
Она пытается встать, он резво соскакивает и галантно помогает. Испросив разрешения, осторожно отряхивает плотную дорожную ткань на спине, не решаясь опуститься ниже. Какой-то любопытный господин в котелке замедлил шаг и остановился против них на аллее. Кириллов дает ему понять, что все нормально и чтобы он шел дальше, а сам не очень уверенно продолжает отстаивать свои былые убеждения.
Долго жил в Европе. Одно дело ей в России с блестящим русским, интересной работой и дядей рядом, а совсем другое жить одному как в вакууме. Такое странное чувство, избитыми словами – тоска по родине, по березкам, по матерящимся пьяным мужикам, по чему угодно, но дома, в России. Так это ностальгия, уточняет Элиза, моральная боль, связанная с вынужденным отделением от семьи и социальной среды. По-немецки звучит как Heimweh, тоска по дому.
Не совсем так, возражает Алексей, жизнь в Европе не была вынужденной. В любой момент можно было вернуться домой. Ну, тогда это, простите, всего лишь эгоизм, а не тоска по российским березкам.
- Как эгоизм? С чего это вы так решили? – Опешил Алексей.
Элиза почти силой усаживает его на скамью и становится перед ним как учитель, не давая ему привстать.
Изрядная доля этого самого эгоизма была заложена в чувстве вашего одиночества. Если бы за границей все было доступно и весело, никакой тоски у вас и не было бы. Я правильно поняла, что в средствах вы были… скажем, несколько ограничены? - Да, жили скромно, я мало куда ходил, мой удел был много размышлять… Ну вот и доразмышлялись. За несколько лет вы стали нелюдимым и превратились в мизантропа. Не тогда ли у вас вызрела эта идея отрицания Бога, любезно подсказанная Федором Михайловичем?
Она садится рядом, участливо объясняет:
- Вы стали этой идеей одержимы… Такая в общем-то невинная ситуация привела к одержимости достаточно глупой идеей.
- Ну почему глупой? – Он слегка отодвинулся.
Элиза, чуть улыбнувшись, замечает:
- Вы так всю мокрую скамейку осушите. Ладно, не глупой, не в этом суть. Лучше представьте себе настоящую ностальгию. Это когда по разным причинам, не важно, политическим, экономическим, семейным или криминальным вы не можете вернуться. Остаетесь в эмиграции, понимая, что пути назад нет.
Сам собой завязался разговор о поведении человека за границей, в отрыве от привычной среды обитания и общения. Если переезд навсегда, надо вживаться, принять новую культуру, обычаи, язык… Жить как все вокруг… У кого-то это получается, он становится успешным. И тогда, понятно, ностальгия его не мучает. Прошлое ворошить некогда, да и незачем, Он идет вперед на своей новой родине.
Как правило, свою жизнь устраивают либо технари, люди прикладных профессий, либо творческие, но которым язык не очень важен. Их творчество не выражается языковыми средствами. Они, в известной мере, интернациональны: художники, артисты или постановщики балета.
Хуже творческим натурам, для кого язык, на котором они привыкли думать и творить, для кого важны все нюансы, богатство и разнообразие языка… вот им в эмиграции не сладко. Трудно себя реализовать в новом окружении, их не так понимают и воспринимают, как было дома. Писатели, поэты, драматурги… им как теперь? На родине были востребованы, их читали, особенно при обилии критики, пьесы в театрах ставили… А здесь приехал, осмотрелся, оказывается, никому не нужен… даже не ругают, вакуум, настолько не интересен…
И тогда случается, в неудачах человек начинает винить кого угодно, но не себя. А поскольку к новому окружению его претензии несостоятельны, его просто не поймут, чего он от них хочет, он начинает обижаться на покинутую родину. Назад, домой по разным причинам вернуться нельзя, и что ему делать? Некоторые идут по самому простому пути: начинают ругать свою бывшую родину и сваливать на нее все свои неудачи, несчастие родиться не здесь, не в цивилизованном мире, а там во мраке, куда теперь путь заказан…
Алексей этого не понимает:
- Нет, это уж совсем никуда не годится!
- Вы так рассуждаете, потому что другой. Вы в себе разбираться за границей начали, а не искать виновных… И потом, важный психологический момент: невозвратной, фатальной эмиграции у вас не было, эмиграция подданных Российской империи запрещена законодательно. Выехать можно только на определенный срок, что с вами, собственно, и произошло.

***

Прошел месяц. По разным причинам молодые люди не могли встретиться, но Алексей все время думал о своей новой знакомой, она прочно заняла все его мысли и переживания. В Летнем саду они много и интересно говорили, английская интеллектуалка проявила себя эрудированной, разносторонней, глубокой и в то же время простой в общении, веселой собеседницей. Она могла легко и совершенно искренне рассмеяться, но бывала и совершенно серьезной, вдумчивой и обстоятельной. Умна, привлекательна, да что привлекательна, просто красавица… - таких девушек ему встречать еще не приходилось.
И дело не только во внешних атрибутах, красоте, уме, веселости или не по годам серьезности. От прошлых знакомств и недолгих связей Элиза отличалась необычайным, почти магическим влиянием на него: она заставила Алексея вновь полюбить жизнь.
До поездки в Европу Алексей Кириллов был абсолютно нормальным, веселым молодым человеком. Высокий рост, широкоплечая сухощавая фигура, открытое, по-мужски красивое лицо обеспечивали ему неизменную привлекательность среди девушек.
Четыре года он пробыл за границей в одиночестве, замкнулся в себе, в своем молчании и превратился в натуру, выпавшую из общения с людьми. Трагедией стало практически роковое раздвоение ума и сердца. Умом он доходил до отрицания Бога и необходимости самоубийства; сердцем страстно любил жизнь и жалел людей. И вот, с появлением в его жизни англичанки сердце занимает все большее место, а ум постепенно с этим смиряется.
Этот месяц прошел в ожидании новой встречи, но где найти её, Алексей не знал – как-то так незаметно увлеклись разговорами, что не условились о следующем свидании. Два выходных дня в попытках встретить её в Летнем саду прошли под холодными проливными дождями. Кириллов приходил, ворошил мокрые желтые листья на дорожках, последний раз изрядно промочил сапоги, но ни одного человека там не встретил.  В третье воскресенье он застал разгон конными казаками демонстрации. У молоденького инженера в синем мундире и фуражке с одной полоской спросил, кто бастует.
Оказалось, рабочие завода «Северная верфь» для привлечения внимания к безобразиям заводоуправления решили в законный выходной собраться в центре. Фабриканты нахватали заказов, из-за чего возникла просрочка при постройке кораблей. Стали заставлять рабочих выходить по выходным, специально дождались ожидаемых протестов, а теперь снимают с себя ответственность.
Алексей походил по саду, Элизу не встретил, но зато подобрал интересную карикатуру. На большом листе плотной серой бумаги в правом верхнем углу надпись: «Россiйскiй царствеешiй домъ…». Огромная бородатая голова Распутина с ужасно пронзительным взглядом и два портрета ниже, на уровне груди супостата. Слева совершенно придурочная физиономия Николая с покорной улыбочкой, справа, ближе к сердцу старца злобное, с длинным крючковатым носом и омерзительным острым подбородком лицо императрицы с короной.
Подошел инженер, снял фуражку, под которой оказалась такая же, тщательно свернутая карикатура, и заметил вполголоса:
- Пропала Россия, край пропасти совсем рядом…
Кириллов скептически посмотрел на молодого человека и не удержался:
- Вы-то откуда знаете?
Парень совершенно серьезно ответил:
- Я знаю… работаю с ними… знаю.
Он так посмотрел на Алексея, что тому стало неудобно за свой праздный вид и сразу ставший неуместным вопрос. Недавно совсем Кириллов сам бы стал убеждать парня в крахе Российской империи.
 
В итоге, не встретив девушку в Летнем саду, Кириллов решил пойти в Посольство Великобритании. Нашел предлог для посещения этого официально-чопорного заведения. У него вдруг возникла необходимость получить рекомендательное письмо для предъявления его в губернскую канцелярию.
Проник он внутрь довольно просто, ему даже любезно объяснили, где кабинет делопроизводства. Там он нашел Элизу. Увидев его, она даже привстала за письменным столом с аккуратно разложенными документами:
- Алексей?! Вы как здесь оказались?
Обрадованный Кириллов совершенно искренне признался:
- Очень захотелось вас увидеть.
В это время в комнату ввалился какой-то важный фрачный господин, и Алексей поспешно добавил:
- Извините! Мне вот надо бы рекомендацию из Посольства сдать в губернскую канцелярию для получения заграничного паспорта на три года.
Элиза по-английски осведомилась у фрачного, чем она может быть полезна. Тот поднял обе ладони вверх в знак того, что не отрывает помощницу посла от дел, однако заинтересовано уставился на русского. Хозяйка кабинета вернулась к Кириллову и не смогла скрыть улыбку:
- Но мы не выдаем рекомендаций российским подданным…
- Тогда, может, выдадите мне Проезжую грамоту? – Не сдавался посетитель. При этом кивнул в сторону Первого лорда. – А этот господин чего тут, так и будет стоять и подслушивать? Видно же, русского не знает…
Элиза пропустила нетактичный вопрос. Откуда Кириллову знать о субординации в Посольстве. Она довольно раздраженно заметила:
- Это еще что такое? Алексей, вы серьезно? По-моему, не очень удачное место для шуток.
Стаффроу понял, что Элизе надо закончить с посетителем, попросил ее зайти к нему позже, еще раз значительно оглянул русского и важно удалился. Помощница посла посмотрела ему вслед, на миг задумалась, потом вернулась к дурацкому вопросу:
- Ну, так что вы там напридумывали с какими-то грамотами? Что за шутки?
- Я не шучу. – Алексей обрадовался, что они остались одни. - По таким грамотам наши к вашим еще шесть веков назад ездили.
- Ааа, понятно. – Она уже простила. - Знаете, вам лучше обратиться в музей дипломатии. Посетители к нам ходят по совершенно другим делам. Вас такие дела не связывают… неправильно сказала. Вы с такими делами не связаны.
- Да? Жаль. Но можно я хоть посмотрю, как вы работаете? Кстати, а что за тип все время крутится возле вас?
- Вы стали каким-то… нетактичным. Уверены что вправе меня расспрашивать?
- Бога ради, извините, Элиза, я кругом неправ. Уже ухожу, Простите!
Элиза улыбнулась, протягивает Кириллову обе руки:
- Можете не спешить, раз уж проникли на территорию Соединенного Королевства. Надеюсь, легально? В рамках приличий?
- Что вы? Абсолютно легально! Я на входе объяснил, что у меня дело по наследству.
- Да вы тот еще фрукт! Ладно. Поймите, в Посольстве кроме меня еще есть сотрудники. А тот тип, как вы выразились, наш гость из Лондона, член парламента, очень влиятельный, из тех, кто определяет политику. Он вам не понравился? Лорд, между прочим…
- Лорд… А ведет себя как кокни.
- Алеша, вы что, ревнуете?! Вот это замечательно!
- Еще чего, буду я ревновать к такому аристократическому хлыщу, - смутился, - не хватало еще…
Элиза мельком взглянув на себя в зеркало и поправив прическу, с довольно счастливым видом подводит итог процессу ухаживаний:
- Ну и славно! И все-таки, как вы находите нашего мистера Стаффроу?
- Разве только ваш? Такие стаффроусы везде есть…
- Не скажите… В большой политике все по-другому, не так как на квартирных сходках.
- Имеете в виду мои былые увлечения в среде оппозиции?
Элиза ответила не сразу. Она аккуратно поправляет бумаги на столе, сдувает с поверхности невидимую пылинку, легко проводит пальцем по золотому тиснению на красной коже столешницы. Все это происходит в полной тишине, и Алексей, присевший на тяжелый стул, ощущает общее состояние какой-то загробной тишины во всем этом мрачном здании. Что происходит за многочисленными, высокими, плотно закрытыми дверями, отделяющими длинный коридор от внутренностей каждого кабинета, неизвестно. Алексей представляет, что там либо дремлют за столами, либо тихо совещаются по совершенно секретным вопросам.
Наконец, Элиза прерывает безмолвную паузу:
- Вы взрослый человек, Алексей. Очнитесь! Какая там оппозиция… Пылкие, но наивные, ваши друзья замкнулись в своей модной, якобы непримиримой к власти скорлупе и вы даже не представляете, что в мире происходит.
Кириллов еще не перешел на серьезный тон, он в легком, приподнятом настроении, которое не способна нарушить гнетущая чопорность обстановки:
- И что же такого важного в мире происходит? Вот в моей жизни точно что-то необыкновенное происходит… Это точно.
Элиза уже вся в больших делах, флирт отошел на второй план. Встреча Стаффроу с послом произвела на неё тягостное впечатление, и ей надо с кем-то поделиться:
- Вы же видели уже этого Стаффроу? Совершенно загадочный…, вроде член Парламента, солидный джентльмен, с другой стороны какой-то вертлявый, суетливый… как злодей-заговорщик из «Бесов» Достоевского. Привез послу странные инструкции…
Кириллов сразу включается, тревожно перебивает девушку:
-  Вы уверены, что нам стоит здесь продолжать этот разговор?
Помощник посла понимает беспокойство этого бесконечно приятного и надежного молодого инженера, но остановиться сразу не в состоянии. Она понижает голос и яростным шепотом добавляет:
- Не уверена. Но все же закончу. – Оглядывается на дверь. - Я конечно не могу вам многое говорить, но поведение Стаффроу и его высказывания наводят на определенные мысли. Он вам далеко не Николай Ставрогин, который девочек растлевает. Этот бес с большой буквы Бес. Он нацию растлевает. А последствия по всему миру расходятся.
Теперь Алексей на правах старшего твердо прерывает этот неожиданно вспыхнувший разговор:
- Элиза, надо остановиться. Пока не поздно. Я не буду обсуждать здесь тактику английских дипломатов. Продолжим разговор где-нибудь в другом месте. Не в стенах этого чопорного и не симпатичного заведения. Хотя, - он пытается сгладить резкость момента, - кое-кто симпатичный тут все-таки обнаружен.

***

Неподалеку от Посольства, на Галерной они зашли в недавно открытый оригинальный ресторан. Хозяин, английский предприниматель, оформив заведение со своим национальным тематическим уклоном, ввел порядок подачи пива и закусок в британских традициях.  В конце немноголюдного зала, в углублении нашли обособленное место со столиком и картами Великобритании на стенах.    
Официант в шотландской юбке и высоких полосатых гетрах взял заказ. Жаркий разговор продолжился, как будто и не прерывался. Алексей без предисловий заявил:
- Допустим, я чего-то не понимаю. Оставим пока вашего беса. Что такого важного в мире происходит, чтобы нам сейчас не заниматься поисками лучшей доли несчастного русского народа, борьбой со злом, которое заключено в каждой поре, ячейке, молекуле царизма? Который надежно оберегают наши господа стаффроусы при помощи своих держиморд…
- В каждой стране, - вздыхает Элиза, - можно найти объекты для борьбы, особенно для таких пылких, неравнодушных, но и вполне безответственных молодых людей.
- Безответственных?
- Конечно! За что они могут отвечать, если считают бесконечную болтовню в закрытых квартирах своей основной деятельностью?
- Допустим. А у вас, в вашей любимой Великобритании как все происходит?
Элиза, слегка морщась, отпивает из принесенной высокой кружки глоток темного пива и обрушивает на удивленного собеседника целую лекцию.
Высшая английская аристократия за заборами своих замков и имений, финансисты, производители вооружений, – вся эта публика находится во власти старых и сладостных представлений о великом и благодетельном положении, которого Великобритания добилась веками героизма и подвигов. Они не могут смириться, что их остров уже не мировая империя. Эти патриоты считают для себя невыносимым унижением, когда нивелируется политический вес страны на международной арене, и готовы пойти на все дьявольские хитрости. Они приведут страну к катастрофическим последствиям, убеждена молодая английская патриотка, и прежде всего к бедам для простых граждан.
Алексей поерзал в кресле, но перебивать лектора не осмелился. И узнал, какая новая опасность после развала французской монархии появилась в дальнем углу Европы и Азии. Российская империя  делает стремительный рывок вперед. За сравнительно короткий промежуток времени на карте появилась новая огромная держава. Её территории во много раз превышают площади остальных государств. Россия начала оказывать огромное влияние на мировую политическую систему, что является для англичан довольно опасным делом.  У России появилась сильная армия, а затем достаточно сильный военно-морской флот. Сидеть и   ждать  дальнейшего усиления России для англичан стало невозможно. Многие допускают, что такими темпами  через несколько десятков лет Россия станет абсолютным победителем в конкурентной гонке на планете.
Кириллов нечто подобное в общих чертах уже слышал, но чтобы так логично все разложить по полочкам, - от молодой особы не ожидал и преисполнился гордостью, как за свою Родину, так и за новую знакомую. Правда, ему трудно соединить национальную гордость с весьма плачевным состоянием страны, погруженной в стачки и демонстрации, слухами о воровстве на всех уровнях власти, подкрепленными листовками и карикатурами на царя и его окружение. Элиза между тем с увлечением продолжает.
Перед Англией встала трудная задача: нужно любой ценой устранить с мировой арены опасного конкурента.  Проблема осложнялась ещё тем, что в Европе появилась новая сверхдержава — Германия. Обе страны очень сильны.  Победить их в военном противостоянии стало бы для Англии очень сложной, даже можно сказать не решаемой, задачей. Однако Англии это и не нужно… С точки зрения английских дипломатов, самым удачным разрешением вопроса являлось вызвать конфликт между Россией и Германией, который бы перерос в войну.
- Вы не сгущаете краски? – Алексей решает вклиниться.
Но остановить Элизу не так-то просто:
- Я кое-что знаю по долгу службы и всерьез обеспокоена нашей политикой сталкивания лбами другие страны и втягивания их в войну. Моя некогда великая и могущественная Англия,  этот остров на карте мира, не сможет остаться в стороне и попадет в организованные ею же самой жернова.
Посетители ресторана начинают обращать внимание на красивую девушку, увлеченно объясняющую сложные политические процессы. Возможно, Кириллову только так кажется, жующие и пьющие гости не могут слышать лекцию, до них долетают только отдельные слова и они с интересом наблюдают живую и выразительную жестикуляцию, но Алексей все-таки решает перевести общее внимание с Элизы.
Он допивает пиво и подходит к карте, где владения Британской империи обозначены по всему миру, начиная от Канады с островами, и далее через Африку и Индию накрывают Австралию и Новую Зеландию. Материки на карте «The British Empire in the 1920-s» обозначены белым цветом, а британское влияние ярко красным, отчего захваченные англичанами территории кажутся доминирующими в мировом пространстве. Он спрашивает, специально понизив голос:
- Почему вы говорите «некогда великая и могущественная Англия»? Вот современная карта, колонии Британии по всему миру, почему «некогда»?
Элиза порывисто отодвигает полную пивную кружку и становится у соседней карты:
- Я больше скажу. Вот известный испанский плакат, где англичане заковали весь мир железными цепями. И действительно, за последние сто лет территория и население нашей империи достигли колоссальных размеров. После разгрома Наполеона у нас не осталось соперников.
Алексей подходит к девушке совсем близко:
- Да уж, соперниц у вас нет…
Она отстраняется, непроизвольно оглядываясь на публику:
- Не все так красиво, как на картинках. После развала французской монархии Российская империя  делает стремительный рывок вперед.
- Да, мы такие…
Тут она теряет терпение:
- Да что с вами, Алеша? Я про серьезные вещи, а вы как ребенок…
- Извините! – Кириллов попытался вернуться от политики к своим переживаниям. - Я действительно голову потерял. Встреча с вами все поменяла, мне даже вспоминать неловко, что я тогда, в начале про себя рассказывал. Сейчас мне кажется, что я говорил про совсем другого человека.
- Другим за такое короткое время вы конечно не успели стать, - сбить с толку Элизу не удалось, - но кое-что понять уже в состоянии. Не только я патриот своей родины Англии, но и вы обязаны быть патриотом России.
- А я разве не патриот? Что мне еще сделать?
- Слушать! – Девушка топнула ногой, и снова гости подняли головы от своих тарелок, но её это не остановило. - Стать серьезным и дослушать, что я скажу почти официально. Раз уж вы не понимаете очевидных вещей. Итак, повторяю. Не все так радужно у нас. Еще с прошлого века начал стремительно изменяться статус так называемых белых колоний. Это знаете, как мелькание кадров в синема – на большом плакате написано «четыреста миллионов подданных», потом он превращается в следующую картинку «сорок миллионов граждан», и завершает процесс деградации империи самая маленькая карточка: замок с глухими воротами и окружным рвом и надпись «сорок аристократов».
Они садятся к столу, публика возвращается к своим делам. Элиза уже спокойно рассказывает о стремлении к самостоятельности Канады, теперь начинает брыкаться Ирландия, чья даже частичная независимость может создать угрозу безопасности Великобритании или вообще вызвать распад Империи… много примеров ослабления власти на местах…
- Но в мире везде что-то меняется… - возражает Алексей.
- Меняется… - соглашается Элиза.
Рассказов у осведомленной и широко образованной девушки на большую лекцию, но если коротко, надо осознать очень большую опасность. Имперская жадность Британской элиты приводит к судорожным попыткам контролировать самое большое число колоний и экономических бастионов на земном шаре. Со временем контроль неминуемо ослабевает, на политической сцене возникают другие сильные игроки.
Германии требуются территории для собственной неоперившейся империи. Россия начала оказывать огромное влияние на мировую политическую систему. У Англии сил противостоять на самом деле  немного, поэтому нужно использовать не силу, а хитрость. Эту тактику английская дипломатия активно использовала на протяжении всей своей истории.
Элиза замечает, что Алексей не готов к такому обилию информации. Взгляд его становится сонным, пива он выпил немало, нить разговора теряет, а она только лишь подошла к самому главному. Надо прерваться, отложить это главное на свежую голову. А чтобы не утомлять его постоянно своим политическим занудством, предлагает пойти в театр. Тут Алексей мгновенно воодушевляется:
- Точно! Я сам хотел, да не решался. Приглашаю вас в Александринку на чеховскую «Чайку». Давайте оставим пока политику, пусть даже и такую увлекательную как ваша.
- От политики нам все равно не уйти, не надейтесь. Я хочу, чтобы вы поняли, на пороге каких событий мы все находимся. Вернемся к этому разговору обязательно.
- Вернемся, конечно, куда же мне теперь без тактики английских дипломатов. А в театр, все-таки, согласны пойти? Или он исключается вашим бесячим Стаффроу?
- За театр спасибо!  Я слышала про этот спектакль знаменитого московского режиссера, даже просила атташе по культуре билет достать, там ведь аншлаг на много представлений вперед. Конечно! Конечно, я пойду.

***

Уже выпал первый снег. Два дня было довольно тепло, и он подтаивал, образуя противную слякоть, а потом утвердился на улицах, крышах домов и перилах мостов надолго.
В театре Элиза вновь оказалась на высоте. Она хорошо знала и саму пьесу и историю её появления на сцене, назвала «терибли анэкспектед» провал премьеры семнадцать лет назад. Но и Алексей на этот раз мог с ней быть на равных:
- Положим, не ужасно провалилась премьера, а ожидаемо даже драматургом. Чехов сразу и уехал из Петербурга. Зато через пару лет после той злопамятной премьеры, в Москве был оглушительный успех.
- Тогда поставили спектакль два ваших знаменитых режиссера, так что на успех он был обречен. Кстати, Алеша, - она доверительно тронула Кириллова за рукав, - а почему они разделились, и только один приехал сюда с новой постановкой?
Алексей смутился. Впервые она назвала его по-свойски, почти по-семейному, как близкий человек, да еще прикоснулась, вроде бы легко и незаметно. Внешне ничего такого в обращении не было, но от интонации и жеста осталось впечатление чего-то интимного, предназначенного только ему лично. Через мгновение Кириллов очнулся и вполне буднично, с видом завзятого, слегка высокомерного театрала произнес:
- Я слышал, они очередной раз повздорили, Чехов к тому же еще очень ревностно относился к любым отклонениям от пьесы. Поэтому наша Александринка стала местом передовой свободы режиссера.
Они попали на предпремьеру. Пока автор появится, многое в спектакле могут поправить, но в этот вечер получилось свежо и разнообразно. Действие перенесено в настоящее время, мрачная тень господина Распутина, вернее, очень тонкие намеки на его влияние и роль в политической жизни являются важным фоном постановки.
Элиза не удержалась от уточнения:
- Это не его вы имели в виду, когда говорили, что у вас свои стаффроусы есть?
- Его родимого, - с горечью, но и некоторым превосходством подтвердил Алексей, - однако, наш бес сегодня этого представления не испортил. Во всяком случае, по-человечески он намного интереснее вашего.
Оба зрителя заметили достаточно бережное отношение к первоисточнику, максимальное сохранение текста и перипетий  пьесы, куда деликатно вставлены признаки времени действия спектакля. Зал на современные имена, на Мандельштама или Ахматову реагировал равнодушно. Но на Блоке с его драмой «Роза и крест», которую Треплев уж очень зло ругал, публика беспокойно заерзала, тревожно вспоминая знакомство с «Чайкой» и сомневаясь, были ли в чеховской пьесе такие персонажи.
Треплев молодым людям показался несимпатичным. После его яростных нападок на современных знаменитостей, а в особенности после упреков в адрес Блока, его самоубийство всеми, включая маму самоубийцы, было воспринято спокойно. Режиссер по поводу громкого выстрела за кулисами ограничился выносом весьма равнодушным Дорном таблички с надписью «Выстрел от 28 сентября 1912».
Хороша была Нина Заречная. Вполне бесячий образ, первый раз выпрыгнула на сцену в кургузом платьице с ободранными в кровь коленками, постепенно это же платье становилось угрожающим и непредсказуемым и в итоге превратилось в вампирский фрак. По-настоящему можно было переживать за Тригорина, писателя, которого все окружающие бесконечно донимали. Даже развратная девушка из окружения Распутина, ничтожная по сравнению с высокоморальными героями, прислана была старцем Григорием с какими-то неясными претензиями.
- Экзальтированная девица от фаворита царицы была ужасна. – Констатировала Элиза. - А вот Аркадина выглядела красиво, изыскано, но очень уж невнятно и тихо ворковала. Словно не хотела уподобиться Заречной, играющей согласно Чехову, грубо, безвкусно и с завываниями.
Оба отметили Машу, которой одинаково отвратительны были и муж и ребёнок. Это чувство ей давалось нелегко. В подтверждение актриса нервно выкурила на сцене десяток папирос с длинным мундштуком, напустив дыма до средины партера.
Элиза с Алексеем пережидают суматоху гардеробных  на кушетке под портретами артистов. Благодарная англичанка подводит итог:
- Тем не менее, предпремьера прошла хорошо, вспомнили Чехова и Распутина и все остались довольны. Спасибо вам, Алексей! Приглашайте в театр, а я приглашаю вас в зимний парк. Одевайтесь потеплее, говорить о происках нашей дипломатии дело долгое и серьезное.
- Суровые условия вам помогут быстрее освободиться от легкомысленных театральных рассуждений и вернуться к политическим реалиям?
- Не просто к реалиям, а опаснейшим провокациям.

Глава вторая. Государственный Секрет

В зимнем пустынном парке, стряхнув снег с садовой скамейки, Элиза и Алексей устроились без боязни быть услышанными. Элиза в утепленном бархатном пальто с рукавами и воротником, отороченными мехом черного каракуля. На голове кокетливо, слегка набекрень красуется каракулевая шапка с отделкой из темно-зеленого атласа. Руки прячет в каракулевой же муфте. Кириллов одет проще. Длинное пальто, сильно похожее на шинель, и инженерская фуражка с перекрещенными молотком и штангенциркулем на тулье. Глянцевый козырек он зачем-то все время поправляет, хотя фуражка сидит на его голове прочно и надежно.
Элиза начинает непринужденно:
- Что вы на это скажите, Алеша, мой легкомысленный собеседник? Вот, послушайте: главное, с точки зрения английских дипломатов, надо организовать войну между Россией и Германией.
Кириллов слегка озадачен:
- Это что, так просто сделать? Вот взять англичанам и с далекого острова организовать войну в Европе?
- Не просто. Но надо. Не буду всего рассказывать, поверьте так. Потом узнаете и убедитесь, что я права. Скажу только, - она слегка придвинулась, - наши наметили грандиозную провокацию на Балканах.
- Элиза, остановитесь! Знаете, что вы сейчас делаете? Предаете свою страну, используя свое положение в Посольстве.
- Я не страну свою предаю, я не хочу, чтобы её предала наша спесивая, жадная и одряхлевшая аристократия с подачи алчных производителей оружия. В этом мой патриотизм и проявляется. И не моя вина, что в свои двадцать пять лет я все это отлично понимаю и осознаю.
- Но такая информация секретна! – С сомнением, но и достаточно твердо восклицает Алексей.
Переход к состоянию боевой готовности не занимает у вмиг посерьезневшей англичанки много времени:
- Не надо меня так безжалостно уличать в предательстве! Информация, которой я обладаю по долгу службы, очень, чрезвычайно важна. Но заметьте, я не бегу с ней в вашу охранку или в газеты. Поймите, я нахожусь в достаточно непонятном, даже в отчаянном положении. Кроме вас, - тут она замешкалась, потом решительно, - тебя Алеша, ближе в Петербурге у меня никого нет.
Кириллов даже не заметил, как перешел на «ты», настолько близка и естественно она оказалась:
- Элиза, дорогая, может не надо? Ты себя поставишь в опасное положение… Я-то, конечно, все в секрете буду держать, но сам факт… передачи секретных данных…вас же, наверняка, предупреждали.
- Конечно, предупреждали. – Девушка в сердцах, порывисто плюхнула ему на колени муфту и взялась двумя руками за порозовевшие щеки. - И я понимаю, что нарушаю закон, открывая гостайну. Но это не может остаться в наших стенах, а потом неожиданно оглушить весь мир. Это не шутки вроде ваших чахоточных революционеров, бесов и бесят, которые думают, что делают большое дело. Они гуппи в аквариуме, а не патриоты. А я их еще и изучаю, как выяснилось, для дальнейшего использования…
- Хороши гуппи, одного царя разорвали взрывчаткой, против второго целый заговор устроили…
- Террористы да, те натворили дел. А ваши бесенята на той квартире, которым ты еще свой мозг хотел подарить, кроме постоянной болтовни и мелких подлостей ничем пока что не отличились. Но ничего, наши специалисты их направят в нужном направлении. В этом можешь не сомневаться.
- Сколько можно вспоминать про них? Я же с тобой, а не с ними.
Элиза забирает муфту, сует в неё покрасневшие руки и спокойно, деловито, кратко и толково объясняет.
Для начала любой войны нужна провокация. Так вот, английские сверх умные интриганы и профессиональные провокаторы придумали убить на Балканах, точнее в Сараево, наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда. Не сами, конечно, а нанять сербов. Это будет очень громкое убийство.
Обязательно начнется война. Потому что вспыхнет мировой скандал, поднимется настоящая буря, шутка ли напасть на почти императора. Провокаторы резонно считают, что Россия очень любит Сербию, обязательно вступится за нее и мобилизует пограничные с Австрией округа. А Германия совершенно точно поддержит Австрию.
Алексей встает со скамейки, задумавшись, прохаживается, потом снова подсаживается:
- Мне надо все осознать и понять, я не очень соображаю, что там на Балканах. Хочу почитать, кое-что узнать. Сильно озадачила ты меня. Кто бы мог подумать, что такую молодую красавицу могут волновать глобальные мировые проблемы… Давай позже встретимся и продолжим. Можно здесь же, в зимнем саду?
- Нет, Алеша, не обязательно в следующий раз будет так же. Может, приморозит и потом, хочется сменить место. Давай в кофейне «Централь» на Невском. Будь мужчиной, пригласи даму, хоть она и иностранка. Меньше подозрений, чем по зимним паркам уединяться.
Они прощаются, девушка уходит, потом останавливается, некоторое время зябко кутается в воротник, стоит неподвижно, задумавшись. Потом окликает его:
- Алеша! Еще секундочку, я  только скажу. – Подходит ближе. - Это наваждение какое-то… Wasn't myself at the plate. Я с утра не в своей тарелке… Знаешь, что мне сегодня приснилось?
Кириллову мгновенно передается её тревожность. Он сует руку в муфту, осторожно сжимает её ладони и старается смягчить:
- Что тебе приснилось? Что может присниться такой смелой и отчаянной англичанке?
- Огромные часы на стене, на белом циферблате кроваво-красный сектор, к которому неумолимо приближается часовая стрелка, и все вокруг как-то страшно и ужасно неотвратимо…

***

В кофейне на Невском, в небольшом зале за столиком в углу Алексей поджидает Элизу. Она подходит с опозданием, сходу деловито и напористо интересуется, узнал ли он что-то новое для себя? Алексей усаживает даму, дожидается, пока ей приносят кофе, какие-то сладости, потом степенно и внушительно объясняет:
- И подумал, и узнал, и начитался вдоволь, и с людьми сведущими поговорил. Ты права. Такое ритуальное и, как я понимаю, демонстративное убийство без пяти минут императора мощнейшего государства… неминуемо приведет мир к войне.
- Наконец-то, Алеша, ты стал серьезным! – Не понятно, обрадовалась или огорчилась она.
- Более того, я поинтересовался современным вооружением Германии и России, а втянута обязательно будет еще и Европа…, при таком уровне оружия количество жертв со всех сторон может быть колоссальным.
- Теперь понимаешь, отчего я в таком отчаянии? Конечно, это будет неслыханная по масштабам, мировая война. И надо что-то делать, нельзя этого допустить.
Тут Кириллов английскую подданную по-настоящему удивляет:
- Что делать, как раз ясно. Надо предотвратить убийство Фердинанда.
Как предотвратить, кто, каким образом это будет исполнять – до этого Элиза еще не успевает дойти в своем удивлении. Зато она сразу нащупывает главное:
- Но надо понимать, это только спусковой крючок для начала войны, не получится убить Фердинанда, найдутся другие поводы. Если обстановка способствует какому-нибудь огромному событию и ситуация созрела, поводы найдутся любые. Ну, не любые, конечно, а вот такие весомые, громкие и провокационные…
- Пока найдутся другие варианты, сколько воды утечет? – Резонно парирует Алексей. - За это время все может сдвинуться. Нет, я уверен, что мы должны помешать убийству Фердинанда.
- Почему мы? Откуда такая самонадеянность? А главное, как мы можем помешать?
- Да потому, что мы с тобой единственные, не считая провокаторов и организаторов, кто это знает. Я не могу просто так быть посвященным в тайну заговора и безучастно остаться в стороне. А ты, Элиза, мне поможешь.
- Чем я могу помочь? В посольстве я ничего делать не буду.
- Конечно не в посольстве, ты же не шпионка. Я придумаю, как мы поступим, но действовать нужно обязательно. Иначе мы теперь с тобой по-другому жить не сможем. Патриотизм, любовь к Родине – все это громкое слова. А мы с тобой будем действовать тихо.
- Не представляю, что мы можем сделать. – Девушка повернулась к окну, но конечно ничего там не видит. Она сбита с толку неожиданным напором Кириллова.
Алексей видит её удивление, берет за руку, притягивает совсем близко:
- Для начала убеди свое начальство, что надо изучить обстановку на месте. Я слышал, в Болгарию наши отправили с десяток самолетов «Брелио», чтобы обучать на Балканах местных летчиков. Они базируются на каком-то аэродроме недалеко от Сербии, там целый лагерь с лазаретом.
Настал черед Элизы восхититься спокойной продуманности, практичности, а главное, полному с ней взаимопониманию этого замечательного Кириллова. Бог послал им встречу тогда, у окна в парадном. Но в таком предложении таится и интимный подтекст. Они поедут вдвоем, а это… в некотором роде… это можно понять как предложение чего-то большего, нежели авантюрная история с предотвращением провокации… Элиза поразмыслила, решила, что не вдвоем, а в целом летном отряде, и как там дело повернется, неясно. А потом, чего перед собой-то юлить, а если и вдвоем, что тут такого необычного, двадцать пять, да и парень, честно говоря, вполне ничего себе даже:
- Так, - решительно вернулась она к Кириллову, - а у меня как раз были медицинские курсы. Пожалуй, смогу убедить посла направить меня в Болгарию, в медбригаду полевого госпиталя учебного отряда русских авиаторов. Это хорошее прикрытие для дипломата. Наши власти понимают, что доверенный человек на месте событий не помешает.

Глава третья. Аэродром

В большой палатке, недалеко от летного поля весь персонал отряда, летчики, механики, медики и повара смотрят кино на экране из простыни. Вместо тапера Элиза принесла граммофон с пластинками венских вальсов, которые сопровождают кадры мирной жизни столиц Европы, Англии и России. В городах царит обстановка безмятежности, цветов, уличных кафе и больших зонтов над столиками. Кадры хроники чередуются с художественными картинами, которые здесь принято называть фильма с ударением на последний слог.
После сеанса Элиза уговорилась встретиться с доктором Штольцем. Сейчас они тихо беседуют в палатке полевого лазарета, в отгороженной маленькой каморке медсестер со  столиком и шкафом с медикаментами. Она рассказывает доктору о том, как шеф в Петербурге одобрил план поездки в Болгарию, в расположение русского летного отряда. Алеша без труда обучился на Руссо Балте, и теперь романтическая парочка, сестра милосердия и авиамеханик здесь, и уже успели отличиться.
Доктор добродушно замечает:
- Это, дорогая моя, высшая степень отличия…
Элиза смущенно разглаживает на коленях ткань белого халата:
- Я в общем-то и сама догадывалась. Начало подташнивать, перед глазами почему-то стояли ажурные конструкции мясного рынка в районе Смитфилд в Лондоне, где рядами на крюках висят туши…
- Срок еще небольшой, недель шесть, но вам уже надо думать о возвращении. Не знаю куда, в нашу столицу или к себе в Лондон, но скоро я уже не смогу держать вас здесь, на службе. Вы уж меня, голубушка, поймите.
- Я понимаю, что вы, какие оправдания… Алеша вот еще не знает, а я не знаю, как ему рассказать. Очень не ко времени все это.
- Не ко времени…- Штольц улыбается. - Это как посмотреть. По мне так прекрасный возраст для вынашивания ребеночка.
Элиза встает и задумчиво повторяет:
- Прекрасный… Ладно, пойду я, нашего пациента надо выхаживать. Спасибо вам, доктор, за благую весть и за понимание!

***

Вот уже три месяца наши герои в Болгарии. Летный отряд расположен западнее города Перник, вблизи границы с Сербией. На ровном поле разбит лагерь, рядами стоят небольшие жилые палатки,  одну из которых выделили для парочки из Санкт Петербурга. В больших палатках расположились командные и штабные службы, в самой большой – лазарет с огромным белым крестом на крыше. Рядом стоят самолеты.
С утра на поле жизнь кипит, аэропланы взлетают и садятся, вокруг суетятся механики, болгарские летчики в перерывах обычно крутятся около лазарета, где кроме медсестры присутствуют еще две молоденькие русские санитарки. Для медицинской бригады работы не много. Иногда какой-нибудь механик прибегал с пустяковой царапиной, редко появлялись жители из соседней деревушки.
Элиза на третий день облачилась в мужские военные шаровары, надела форменную рубашку, широкополую шляпу и стала просто восхитительной, веселой девицей, внимание к которой было приковано постоянно. Кириллов скромно держался в стороне, с гордостью наблюдая за своей красивой невестой, пока в отряде не представили нового летчика, штабс-капитана Игоря Лемешева.
Потомственный дворянин, наследник имений, человек обеспеченный, но не желающий пользоваться своим привилегированным положением только для праздной жизни. Наоборот, он стремился испытать максимум приключений. Здоровый авантюризм направил его в авиацию, он стал одним из первых русских летчиков. В России девицы были от него без ума, его летные кожаные бриджи, куртка, обязательно тончайшего шелка сорочка с шейным платком, летные очки – все это создавало устойчивый образ дамского любимца.
Элизе он сразу не понравился. Слишком фасонистый, самоуверенный вид, он еще имел привычку повязывать длинный белый шарф, развевающийся в полете, был на полголовы ниже девушки, хотя фигуру имел изящную и ловкую. Своими выводами она поделилась с Алешей, но того они почему-то мало успокоили.
Штабс-капитан мгновенно уловил, что произвел на обрученную красавицу не самое благоприятное впечатление. Это многократно усилило его стремление во что бы то ни стало понравиться строптивой англичанке. Дело было не в желании близких отношений, массивная фигура помолвленного с ней авиамеханика Кириллова напрочь исключала даже малейшие помыслы о возможности адюльтера. Амбиции привыкшего к женскому обожанию Лемешева были сильно задеты.
Он был старше, считал себя  многоопытным ловеласом, способным обратить на себя внимание любой неприступной особы. Ситуацию усугубляла изолированность местного авиационного общества от внешнего мира. Пилот Лемешев под разными предлогами старался проникнуть в лазарет, но шансов на признание никаких не имел. Похоже, он сам спровоцировал демонстративное равнодушие медсестры. Если бы он с самого начала вел себя просто дружески, без претензий на свою неотразимость, то и Элиза относилась бы к нему нормально и приветливо, равно как и к остальным.
Настойчивое желание завоевать особое отношение неприступной медсестры привело к единственному результату. Элиза соглашалась помочь авиатору развернуть самолет, причем не только из спортивного интереса или азарта, но и посмотреть на реакцию Алексея. Лемешев забирался на сидение, расправлял шарф и громко кричал: «Лиза, пожелайте мне счастливого полета». Она подходила, механики понимающе отступали, Кириллов вообще демонстративно отворачивался, мотор набирал обороты, девушка всем телом наваливалась на крыло, и легкий самолет волшебным образом разворачивался почти на месте.
Когда Лемешев пролетал низко над палатками, залихватски покачивая крыльями, и белый шарф надувался ветром, потом делал круг и сажал самолет, - он неизменно кричал:
- Лиза, милая, все равно вы расстанетесь с Кирилловым и будете моей женой!
Однажды она ответила:
- Господин штабс-капитан, Вы уже давно выкинули белый флаг! Сколько можно?
Русские и болгарские пилоты, все вокруг кроме Алексея разом отвернулись по своим делам, делая вид, что ничего не слышали.

***

Наконец, в лазарете появилась работа. В начале мая Игорь Лемешев неожиданно заболел ангиной. Да так серьезно, что началось осложнение с высокой температурой. Доктор не отходил несколько суток, спал рядом,  наконец, кризис миновал. Больному по-прежнему требовался уход, но уже в обычном, посменном режиме.
В пустом лазарете после кризиса его переместили туда, где в крыше палатки открывался специальный клапан для света и свежего воздуха. Элиза часто сидела на соседней койке и читала больному книги. Она старалась придать живость и выражение тексту, сама увлекалась и проигрывала все роли героев. Он как-то спросил:
- Вы любите литературу? Вижу, любите, - сам же и ответил, - понимаете, переживаете, вживаетесь в каждого героя, ставите себя на его место. Вы прекрасно читаете. Мне вас слушать гораздо интереснее, чем читать самому.
- Да, я с детства воспитана на русской прозе, меньше на стихах. Я  чувствую, что понимаю почти всех героев, могу объяснить их поступки, спорю с ними, часто не соглашаюсь. Русская литература мне как родная…
Она невидяще смотрела в глубину палатки и не сразу поняла смысл сказанного капитаном:
- Простите, я отвлеклась. Повторите, пожалуйста…
Что-то новое появилось в выражении его лица, он холодно и слегка раздраженно повторил:
- Я спросил, разве русская литература может быть Вашей родной? Для меня – да. Я русский, все мои предки были русскими, мой род очень древний и известный. А Вы же англичанка, как это наша литература может быть Вашей родной?
- Разве это важно? Кто может мне или человеку другой страны запретить любить русскую литературу?
- Любить – пожалуйста, но считать ее своей родной Вы вряд ли вправе. Вы девушка способная, можете точно также любить французскую или испанскую литературу. Но Вы не можете присвоить литературу другой страны и считать родной.
- Что это я присваиваю? Мы живем в своей стране, любим, кого хотим, читаем и восхищаемся разной литературой. Что же в этом предосудительного?
- Вы упорно сохраняете свою религию, англиканство, католицизм, свои обычаи и ничего предосудительного тут нет. Но вы сами себя ограждаете от остальных, становитесь по своей воле отделенными, обособленными, с претензиями на избранность.
- Не знаю, о каких претензиях вы говорите, в частности я, например, обручена с русским инженером.
- Вот именно, а русский летчик у вас вообще не имеет никаких шансов…
- Ах, вот оно что! И из-за этого такой поток благоглупостей о литературе? Спешу огорчить Вас, да, я обручена, люблю его и обязательно стану ему верной женой. Простите.
Лемешев потерял все силы на этот разговор, последняя его фраза получилась вялой, нелепой и неубедительной. В таком виде она  вообще была лишней. Они оба поняли это. Она вытерла пот с его лба, поправила постель и добавила примирительно:
- Кстати, мне бы хотелось, что бы мы оба стали вашими друзьями.
Вечером, в маленькой, чистой и уютной палатке, где вплотную составлены две узкие, походные кровати, столик с первыми весенними цветами, Элиза впервые засомневалась в авантюре, ради которой они с Алексеем приехали. Пойти против Разведуправления, а фактически против британского Правительства, такое в страшном сне не могло присниться. Все разговоры о мировых проблемах, провокациях, патриотизме, долге… все это убедительно звучало в Петербурге…
 Алексей возражает, ему не по душе такой настрой любимой женщины, к тому же теперь и компаньонки:
- Ты что, дорогая? Что тебя тревожит? Все ведь идет нормально. Единственное, если кому и тревожиться надо, так это мне. Не нравится мне, извини, но совсем не по душе как ты постоянно возишься с этим Лемешевым.
- При чем тут Лемешев?! Я говорю о нашем пребывании здесь.  В Петербурге все выглядело по-другому. А здесь мы в непосредственной близости от центра событий, до меня уже дошла конкретная информация о подготовке нападения на наследника. И что-то мне все это перестало нравиться.
- Штабс-капитан Игорь Лемешев… - Кириллов не унимается. - любимец и фаворит отряда… у него столько достоинств, что я на таком блестящем фоне просто теряюсь.
- Алексей! Что за глупые разговоры? К чему эта неуместная, а главное беспочвенная ревность? Во-первых, он болеет. И тяжело болеет, сейчас, слава Богу, кризис уже миновал. Но за ним нужен уход. Если ты не забыл, я тут медсестра, наши санитарочки еще не готовы за ним ухаживать.
- Ухаживать… По разному, знаешь ли, можно за больным присматривать… И вовсе не обязательно часами увлеченно говорить с ним о литературе.
- Хватит! Подумай лучше о деле. Место встречи террористов с новыми проводниками километров сто отсюда, надо на карте еще проверить. Быстро и незаметно добраться туда можно только на аэроплане. Кому мы с тобой из пилотов можем довериться?
- Вообще-то, - до Кириллова только сейчас доходит смысл, - насколько я знаю отряд, такой надежный и опытный ас у нас один… А когда это ты успела данные получить? Если я не заметил, значит секретно? Ты случайно не участвуешь в операции ваших спецслужб?
Элиза легким щелчком шлепает его по носу, потом обнимает, прижимается:
- Не тревожься! Всего лишь проболтался местный крестьянин. Был у меня с болячкой и так, слово за слово, выложил, что должен привести проводников на встречу. Расхвастался перед англичанкой настолько, что и место подробно назвал, чтобы я поверила в его значительность.
- Подозрительно как-то… И место назвал и время… Не подослали его специально? Как он узнал, что ты англичанка?
- Тоже мне секрет, который вся округа знает. Этот парень молодой и темный. Захотел произвести впечатление. Русских он много видит, а англичанка для него вроде музейного экспоната. Экзотика, вот хвост и распушил. – Она вдруг отстраняется, оперевшись локтями в его грудь. - Но меня больше беспокоит выбор пилота, на который может повлиять твоя страстная ревность.
- Ну ладно тебе, родная, чего ты злишься? Я же боюсь потерять тебя. Ну конечно твой Лемешев, кому же еще довериться, куда же нам без него.
- Мой??!!
- Хорошо, хорошо. Наш Лемешев. Единственный и неповторимый.
Алексей осторожно опускает любимую на постель, целует, некоторое время молчат, потом она совершенно другим голосом тихо спрашивает:
- Алеша, а ты хочешь, чтобы у нас ребеночек был? Как бы ты к этому отнесся?
- Что за вопрос? Я на седьмом небе сразу бы оказался. И взлетел бы без помощи этого твоего… извини, а что? Почему ты спрашиваешь? - Отстраняется, внимательно смотрит на лицо, потом живот, стянутый поясом халата. - Есть подозрения?
- Просто спросила, мы же вместе все-таки в этой палатке… кровати давно сдвинули.

***

В лазарете по-прежнему один пациент, да и тот идет на поправку. Летчик Лемешев еще капризничает, иногда отказывается есть, не хочет мерить температуру, то наоборот, требует, чтобы Элиза поставила ему градусник, при этом пытается взять её за руку, завести разговор, - словом, выздоравливающий все еще хочет повышенного внимания, чем начинает медсестру раздражать и тяготить своими прихотями.
Она не жалуется, но однажды словно почувствовав, Кириллов сам приходит её поддержать. Он является в комбинезоне механика, Элиза облегченно вздыхает, но виду старается не подавать:
- Алексей, накиньте халат, здесь вам не мастерская! И когда вы снимете, наконец, с шеи эту ужасную французскую гильотину? – Обращается к Лемешеву. - Сколько его знаю, все время на нем этот опасный нож.
- Это мой талисман, - добродушно поясняет Кириллов, натягивая халат, - кроме того, очень практичная вещь.
Подходит к кровати больного, расстегивает ворот, показывает деревянную ручку ножа на широкой ленте, охотно добавляет:
- Мой старинный французский нож всегда со мной.
Элиза чувствует некоторую напряженность явно шуточного обращения Кириллова к сопернику, недовольно замечает «Но необязательно его все время носить на шее, это же не крест…» и объявляет Лемешеву:
- Я вам официально представляю своего жениха, мужчину, которого горячо люблю и хочу связать с ним всю оставшуюся жизнь.
Лемешев с удовольствием включается в эту игру, собственные надуманные переживания и симуляции ему самому надоели:
- Тоже мне, секрет Полишинеля. Как только вы с Алешей появились, сразу стало с вами все ясно. Но я же не могу не замечать красивую и умную женщину! В нашем отряде дефицит, а здесь такая богиня. Но я отлично помню, что именно Алексей отвечает за исправность моей машины и, к тому же, постоянно вооружен.
Элизе нравится, что неловкость в отношениях так просто и легко закончена, но ей не терпится перейти к чему-то, более важному:
- Господа! Я рада, что вы нашли общий язык, и была бы бесконечно довольна легкими беседами и вашими колкими остротами…
В наступившем южном, весеннем вечере окно палатки быстро темнеет, Элиза встает принести лампу, а Лемешев говорит Алексею:
- Обратите, Кириллов, внимание на это «была БЫ». Бьюсь об заклад, сейчас начнется нечто зловещее.
Элиза возвращается с зажженной лампой:
- Угадали, господин штабс-капитан. Только не сказочно-зловещее из детских страшилок, а по-настоящему опасное и в какой-то мере похожее на аферу предложение. Но сначала, Лемешев, я хотела бы удостовериться, что вы окрепли и прекратите свои капризы…
- Ни слова больше, богиня! Уже забыл все капризы и претензии. Где мои ботфорты, шляпа, камзол и шпага? Где мои летные очки, перчатки и белый шарф? Я готов! Кириллов, от винта!
В огромной пустой палатке лазарета трое молодых людей у коптящей лампы выглядят заговорщиками. Собственно говоря, в таковых они и превращаются, как только английская медсестра совершенно неожиданно для русского летчика переходит к сути. Предупредив пилота, что не надо даже интересоваться, откуда информация, она начинает с противоречий среди могущественных мировых сил, которые привели к неизбежности разрешения конфликта путем войны в Европе.
У  Лемешева поползли наверх брови, он сел на своей кровати, удивленно смотрит на вмиг ставшую собранной и серьезной девушку, произносит «Я не ослышался? Это вы, Элиза?!», но та, не обращая внимания, продолжает. Тема особенностей международной политики огромна, однако в данном случае, в этом их узком кругу, от причин военной конфронтации она сужена до повода для начала войны. Если ситуация созрела и предпосылки есть, нужен толчок, оправдание. В настоящее время в качестве такового избрана громкая акция здесь, на Балканах.
Некоторыми кругами решено открыто, руками сербских террористов, которых самым беспринципным образом годами агитировали и специально обрабатывали, убить наследника австро-венгерского престола, эрцгерцога Франца Фердинанда.
Лемешев  не выдерживает:
- Элиза! Что происходит? Смиренная сестра милосердия, откуда вы все это знаете?! Алексей, может, ты расскажешь, что все это значит? Я в высшей степени изумления…
Кириллов хочет объяснить, но Элиза почти насильно усаживает его на кровать Лебедева, сама садится близко напротив, еще раз оглядев всю палатку. Она произносит тихо и раздельно:
- Прошу не забывать, что я прежде всего сотрудник английского посольства и, конечно, в курсе событий в мире…
- Час от часу не легче… Сотрудник посольства? – Лемешев обескуражен.
- Да, Лемешев, позвольте представиться! Секретарь Посольства Великобритании в Санкт-Петербурге. Но уверяю вас, к военным секретам русской армии интереса не имею. У меня тут… у нас с Алексеем тут другая миссия.
- Англичанкой вы представились в первый же день, но секретарь посольства…
- Придется вам это принять. Итак, по оперативным сведениям, полученным мною практически у вас на глазах, маршрут сербских террористов в Сараево и местоположение речного острова, где они с оружием будут находиться 31 мая 1914, мне известен. Сараево – город, где намечено убийство эрцгерцога вместе с женой.
- Потрясающая информация, террористы, оружие… Вы меня не разыгрываете?
Лемешев никак не может прийти в себя, Кириллов одергивает его:
- Игорь, очнитесь вы, наконец! Вы что, не понимаете? Вы же русский дворянин, летчик-ас, военный человек… и так легкомысленно себя ведете. Россия завтра будет втянута в кровопролитную бойню, а вы тут с белым шарфом дефилируете.
Пилот совсем сбит с толку:
- Подождите, друзья! Вы что хотите сказать? Убийство какого-то Фердинанда на краю света, в пяти тысячах километров от Санкт-Петербурга, заставит Российскую империю воевать?
Элиза подтверждает, что именно так. Втянута будет Россия в войну. Еще в 1912 многие политики отметили назревавший конфликт между соперничающими европейскими империями.  Общеевропейскую стачку даже хотели организовать, чтобы парализовать военную машину. Ллойд Джордж чего только не наговорил перед аристократией и военными промышленниками. После ритуальных реверансов насчет мира во всем мире, в Мэншн-Хаузе он произнес следующее.
Девушка разворачивает лист бумаги, зачитывает:
 «Но если нам навяжут ситуацию, когда сохранить мир можно будет лишь путем отказа от того великого и благодетельного положения, которого Великобритания добилась веками героизма и подвигов, и позволят себе обращаться с Великобританией в сферах ее жизненных интересов так, будто на собрании наций она не обладает никаким весом, — я со всей решительностью заявляю, что мир такой ценой был бы невыносимым унижением для столь великой страны, как наша».
- Поймите, Лемешев, - с жаром продолжает она, - Наши спесивые аристократы и жадные производители оружия все еще уверены, что Великобритания центр мира. А ваш Николай второй пишет немецкому кузену Вилли теплые записки. Но когда на Балканах англичане подобной провокацией подставят Сербию, Россия конечно вступится, а Германия совершенно точно поддержит Австрию.
Её дополняет Кириллов:
- Вот вам и жесточайшее столкновение, втянутся и Франция, и конечно сама Англия, которая на спусковой крючок в виде этой провокации и нажмет. И никакие любовные письма монархов не помогут. Элиза это хорошо понимает, боится за свою страну. Она хорошо осведомлена, еще в Санкт Петербурге мне все объяснила и убедила.
Лемешева убедить не так-то просто. Он обращается к Элизе:
- Насколько я помню, мы с вами союзники. Британская империя, Франция и Россия  давно заключили договор Антанта. Против Тройственного союза Германии, Австро-Венгрии и Италии. Военные блоки давно были оформлены.
Элиза хорошо подготовлена. Она разворачивает большой плакат «Согласiе» с тремя грациями в разноцветных платьях. Характерны атрибуты: Россия в центре с крестом и щитом, под ней подпись: «В ней Вера глубока; тревогой/ Не поколеблема ничуть,/Святая Русь во имя Бога/Свершает свой победный путь…» Франция прижимает к груди красное сердечко и провозглашает: «Любовь в ней чистая горит…», а Англия агрессивна, в военной каске, держит якорь, претендуя на владычицу морей, но заглядывает в глаза России с преданностью.
Картина написана, скорее всего, русским художником, текст внизу тоже. Россия в центре, грация смотрит прямо и сурово, она утрировано длиннонога, выше остальных, высокая талия и заметная грудь подчеркивают статность и прекрасную фигуру.
Позади женщин изображены батальные сцены. Лемешев не удерживается от замечаний о прическе Элизы, которая больше походит на французскую. Кириллову нравится надежда Англии на «мощь, величие России», которая в сердцах бриттов якобы «всегда живет». Но девушка не склонна шутить:
- Вы можете продолжать соревноваться в остроумии и рассматривать Антанту во всех подробностях, но должны согласиться, что меняется все. И время, и экономика, и политическое положение и сила связей между империями. При такой накаленной обстановке для начала войны вполне подходит Балканская провокация. Если она сорвется, все равно найдется другое основание.
Лемешев соглашается:
- Полагаю, вы правы. Но другой повод еще нужно найти.
Алексей более решителен:
- Мы должны предотвратить убийство эрцгерцога. А там пока новую версию придумают, да будут готовить – время пройдет, и что-нибудь изменится.
Элиза приоткрывает карты:
- В России мы с Алешей так и подумали, поэтому, собственно говоря, мы прибыли в Болгарию. В нарушение своих обязанностей соблюдать служебную тайну и не действовать против интересов государства я решилась на это.
Лемешев опешил:
- Какую тайну вы разгласили?
Алексей отвечает за неё:
- Элиза узнала о подготовке английской разведкой этой провокации с привлечением сербов к убийству эрцгерцога. Рассказала мне, мы решили попасть в этот лагерь и действовать.
- Действовать?! Постойте! Вы что задумали, господа?
- Нейтрализовать террористов. – Твердо заявляет Кириллов. - И надеемся, что русский ас, штабс-капитан Игорь Лемешев примкнет к нашей авантюре.
Лемешев соскакивает с больничной койки.
- Вот именно, авантюре… Погодите, я не могу обсуждать подобные вопросы в больничных панталонах. Позвольте мне одеться!
После поспешного переодевания он возвращается. Элиза отнимает руки от глаз, осматривает его и удовлетворенно замечает:
- Ну вот, совсем другой человек. А то Чехов мой, Шекспир не мой…
- Извините, Элиза, но теперь уже я прошу серьезности. Что значит - нейтрализовать террористов? Как вы себе это представляете?
- Честно говоря, мы не до конца себе это представляем… Итог, главную цель наших усилий – да. Надо не дать им возможности добраться до Сараева…
- Что значит - не дать добраться? Как их остановить? Убить?
- Ну…, это вы как-то уж совсем радикально. Мы же не убийцы, в конце концов…
- А как, Элиза? Моя прекрасная медсестра, боготворящая Толстого. Пристыдить их, объяснить международную обстановку, отнять оружие и поставить на колени в угол?
Вмешивается Алексей:
- Как я понял, их столько агитировали, столько накачивали – по себе знаю, как это действует на психику – они же идут на демонстративное, не тайное из-за угла, а именно на глазах у сотен зевак убийство… Они фанатики и готовы к смерти, поверьте мне, я немного знаю эту публику. Думаю, если мы попытаемся их остановить, дело дойдет до стрельбы.
Лемешев встает и серьезно, значительно, с офицерскими нотками в голосе объявляет:
- Позвольте, господа, я как кадровый военный в такой замечательной, но все же гражданской компании, позвольте мне подойти к делу более-менее профессионально. Я искренне понимаю ваш благородный порыв на фоне той обстановки, которую столь убедительно и кратко описала наш английский дипломат.
Он отвешивает поклон Элизе. А девушка впервые выглядит растерянной:
- Я что одна тут такая наивная? Алексей, ты про убийства ни разу не заикнулся раньше…
Лемешев прерывает её, извинительно подняв обе ладони:
- Позвольте продолжить, и прошу меня не перебивать. Итак, я безоговорочно принимаю ваше предложение присоединиться к авантюре. Тут все у меня сошлось – я патриот России, большой любитель опасных приключений и конечно же хочу покрасоваться перед дамой.
 Кириллов не преминул съязвить:
- Последнее основание особенно мощное.
Пилот не замечает:
- Подвожу итог. Как человек обученный, беру командование нашим маленьким отрядом на себя. Самолет двухместный, если туда и обратно 250, максимум 300 км, мы с Кирилловым можем взять еще небольшой груз. Элиза, можете показать на карте, где этот остров? И почему они там остановятся именно 31 мая?
- Я отвечу, поскольку работу кое-какую мы уже провели. На карте нанесен остров и маршрут до него с нашего аэродрома. Расстояние примерно 100 км. Точная дата известна, потому что там, на острове будет смена проводника.
- Какие важные сведения, просто поражаюсь нашей сестре милосердия. Хотя чего это я, - Лемешев усмехается, - даже автор «Робинзона Крузо» Даниэль Дефо был сотрудником Британских спецслужб. Это, видимо, у англичан так принято.
- Принято, не принято… Вы лучше скажите, почему только вам двоим место в аэроплане? А я что буду делать?
- Ждать на берегу. –  Торжественно замечает Игорь, отыгрываясь за свою прошлую глупую неловкость. - Как и положено подданной вашей империи – владычице морей.
Алексей озабоченно:
- Элиза, кроме шуток, в какой роли ты себя видишь на борту самолета? И потом, как англичанке, тебе вообще нельзя участвовать в операции, фактически направленной против британского Правительства.
- А сейчас я разве не участвую?
- Алексей прав. Сейчас мы просто разговариваем, без протокола и свидетелей. А физически расстраивать планы вашей Разведки – это уже совершенно другой уровень.
Впервые и Кириллов замечает, что Элиза растерялась. Она встает, проходит между кроватей лазарета, подходит к окну в потолке, смотрит на черное, южное небо. Мужчины, понимая её состояние, не торопят и не прерывают паузу. Наконец, она возвращается к пригашенной лампе:
- Только сейчас начинаю понимать всю серьезность истории, в которую я вас втянула. Дело касается вооруженного столкновения, перестрелки, при этом мы не знаем, сколько там в момент смены проводников будет людей, насколько они хорошо вооружены и подготовлены…
- Погодите вы паниковать и в крайности бросаться! Дайте-ка карту, может, там и посадить самолет невозможно, и тогда придется сбрасывать гранаты с небольшой высоты.
- Да пока вы будете барражировать на небольшой высоте, вас постреляют как куропаток. Это была моя очень глупая Петербургская фантазия, вся эта затея.
Алексей переживает за неё больше, чем за предстоящую операцию:
- Элиза, прошу, перестань. В тебе сейчас говорит личное, житейское, женское… Но кроме этого есть долг. Ты сама говоришь, что в результате глобального конфликта твоя страна может пострадать.
- Понимаешь, Алеша, говорить о долге и судьбе страны важно и необходимо, и даже начинать определенные действия не так страшно, покуда это не касается лично твоих близких. Ребенка, мужа, родителей, самой себя, наконец. Это дьявольская альтернатива, Алеша.
Военному пилоту Лемешеву уже порядком наскучили эти сомнения. Он веско и неожиданно логично для своего обычно легкомысленного вида все расставляет по местам:
- Вы гражданские люди и впервые, видимо, столкнулись с таким выбором. Для военного человека здесь вопроса нет. Защищая Родину, защищаешь своего ребенка, жену, родителей. А про себя знаешь, что можно за это и умереть. В нашей миссии изрядная доля романтизма конечно присутствует, но что делать, другого нам в этой ситуации не дано. Перестаньте мучиться, Элиза, предоставьте мужчинам решать мужские вопросы, а сами верьте и надейтесь на наш успех.

Глава четвертая. Развязка

31 мая 1914 года медсестра полевого лазарета на Болгарской базе учебного отряда русских авиаторов, английская подданная Элиза Рашель сидит за столом в импровизированной ординаторской.  Она заполняет журнал, пишет автоматически, напряженно думая о чем-то своем, полностью погруженная в свои тревожные мысли. Вздрагивает от неожиданности, когда в каморку влетает возбужденный Кириллов в плотном летном комбинезоне, в шлеме со сдвинутыми наверх очками и маленьким полевым цветком в кулаке.
С его появлением в сознание девушки врываются все звуки и запахи жизни за пределами лазарета. Это и рев авиационных моторов, и крики людей на аэродроме и ароматы зелени, смешиваемые с запахами бензина. Она словно очнулась, а Кириллов уже нетерпеливо гарцует рядом и поглядывает на окошко в потолке палатки. В его объятии и голосе чувствуется гамма различных эмоций, от горечи вот этого, в данный момент вынужденного, хоть и короткого расставания с любимым человеком до радостного предвкушения предстоящего полета и ожидания неизведанных, по сути опасных приключений:
-  Красавица моя, Лемешев ждет, я думал ты к аэроплану подойдешь пожелать нам удачи.
Элиза наоборот ровна, она не поддается возбуждению и кажется, намеренно затягивает разговор:
- Подойду, Алеша, дорогой, обязательно подойду. Вот вместе сейчас и пойдем. Только мне что-то сказать тебе надо. Важное. Но ты не думай, отговаривать снова не буду, вас уже сам Господь Бог не остановит, я же вижу.
Но Кириллову не терпится, да и Игорь не хочет больше ждать и подает знаки в виде все возрастающего шума винтов:
- Может потом? Вернемся, и все расскажешь. Игорь уже слышишь, как двигатель форсирует, топливо зря расходует. Правда, Элиза, времени совсем нет.
Он торопливо вытягивает шею, нервно выглядывая через проем окошка. Но Элиза раздраженно сбивает темп:
- Потерпит твой Игорь… Куда ты там все время выглядываешь? 
- На часы смотрю. Ты разве их не видела? Вон там они всегда укреплены на высокой мачте и всегда закрыты брезентовым чехлом. А в дни ответственных полетов, вот как наш сегодня, их открывают для контроля времени полета. Чтобы все видели.
Снаружи сквозь шум мотора пробивается резкий голос: «Кириллов, время уходит!». Элиза становится на табуретку и тоже выглядывает в окошко. То, что она видит, приводит её в необъяснимое для Алексея смятение:
- Ничего себе… Постой, Алексей, а я ведь во сне еще в Петербурге эти часы видела. Такой же огромный белый циферблат, кроваво-красный сектор… Наваждение какое-то… Разве так может быть? На этих сейчас без пяти минут десять. На циферблате от 13:30 до 14:00  резко выделяется красный сектор. Что все это означает?
Алексей уже не знает, что можно в такой ситуации предпринять. Он хватает девушку в охапку, снимает с табуретки и бережно ставит на пол. С отчаянием он умоляет:
- Потом, дорогая, потом тебе механики все объяснят. А мне бежать нужно, вылет в десять, все рассчитано от этой засечки… А он уже столько топлива сжег…
Элиза понимает, что задерживать его нельзя, тоже начинает паниковать, но и отпустить просто так не может:
- Да подожди ты! Я должна сказать это прямо сейчас!
- Что сказать, что?!
- Я беременна, Алеша. – Выдыхает она.
Алексей опускается на табуретку, мотор под нажимом Лемешева кажется, сейчас взорвется:
- Я не понял, шум такой, не разобрать ничего.
- У тебя ребенок будет, Алеша!
- Ребенок…, какой ребенок, когда?
- Какой именно, мальчик или девочка, пока неизвестно, а появится месяцев через восемь.
Несмотря на шумовые знаки Лемешева, Алексей на несколько секунд замер, как будто отключился. Потом, пораженный известием вскакивает, обнимает подругу, запачкав своим комбинезоном белый халат:
- Вот это новость. Это потрясающая новость! - целует родное лицо, обхватив огромными  руками, - за все последнее время лучшая новость в мире!
- А самая худшая новость в мире этот ваш полет… - Она высвобождается.
- Да не волнуйся ты так! – Затараторил очнувшийся будущий отец. - Смотри, туда и обратно двести километров. Сесть на острове нельзя, Лемешев уже убедился. Сделаем круга два-три, обнаружим террористов, гранаты я сброшу, и вернемся. При нашей скорости самолета на все про все уйдет три часа. А заправки у нас хватает на четыре часа. Полная гарантия.
- А красный сектор на часах зачем?
- Да ни зачем! Просто так. Ребята расскажут. Все! Улетучиваюсь…
Выбегает из палатки, через несколько секунд двигатель набирает обороты, его шум становится невыносимым. Элиза поспешно следует за женихом, аэроплан Блерио XI  после короткого разбега поднимается в воздух, обдавая её горячими, пропитанными бензином струями,  и уходит в сторону гор.
Она смотрит ему вслед, смотрит на высохшее, каменистое поле, где когда-то сняли урожай, видит одинокую, чудом сохранившуюся на этом бескрайнем поле высокую соломину пшеницы, являющую наглядный пример истинного упорства. Наступает полная тишина.

***

В ожидании самолета Элиза устраивается рядом с летным полем. Табурет из ординаторской она ставит на твердую землю так, чтобы горы, в направлении которых они улетели, остались немного правей вышки с укрепленными на ней часами. Она действительно не обращала раньше на них внимания, поскольку часы обычно, как объяснил Алеша, накрыты брезентовым чехлом.
Почти не отрываясь, она следит за черными, жирными стрелками на огромном белом фоне. Поле циферблата с десяти часов до тринадцати закрашено бледно-зеленным цветом, с тринадцати  до тринадцати тридцати – серая зона, с тринадцати тридцати  сектор сначала ярко красный, ближе к четырнадцати закрашен темно бордовым. После четырнадцати часов на циферблате ровная белая зона.
Сейчас половина первого, стрелки словно застыли, как будто время остановилось. Элиза поминутно переводит взгляд с них на синие горы вдали, но нигде ничего не меняется. Иногда над полем пролетают большие птицы, но она уже не реагирует на них. Жизнь на аэродроме затихла, персонал разошелся по своим делам, предоставив медсестре возможность интимного предвкушения встречи с женихом. Чтобы занять томительное ожидание, она вспоминает лекции по истории взаимоотношений своей страны с Российской империей.
Её неприятно тогда поразило, как в годы Крымской войны в Соединённом Королевстве Великобритании и Ирландии активно выращивались «антироссийские настроения». Элиза обсуждала с матерью, откуда такая упорная направленность. Авдотья Волконская, женщина всесторонне образованная, рассуждала масштабно, но кратко и доходчиво.
Британская империя в начале ХХ века владела территориями на пяти континентах общей площадью более тридцати миллионов квадратных километров. Управление владениями помимо трудностей с обширной географией начало сильно усложняться растущими националистическими движениями в колониях. В то же время богатая ресурсами Россия обладает землями, ненамного меньшими, но не разбросанными по всему миру, а соединенными воедино на одном континенте. Английским аристократам невозможно понять, с какой это стати ленивым и темным русским достались все блага, и конечно, уверены они, эти варвары не умеют ими цивилизованно распорядиться. Отсюда гениальная своей простотой логика – намного проще и выгоднее завладеть русскими землями, нежели носиться с разбросанными, неуправляемыми колониями.
Никакая страна так много и стремительно не теряла, нигде правители и аристократия не испытывали того унижения, которое возникало на родине Элизы вследствие стремительного сокращения мирового влияния. Никакие Франция с Испанией не испытывали такой эффект Шагреневой кожи, когда стремительно и неумолимо сокращаются территории и ресурсы при возрастании высокомерного, спесивого желания оставаться мировым лидером.
И только такой лакомый кусок как Россия в начале века мог спасти амбиции правящей элиты Англии. Трезвости рассуждений и военного опыта англичанам хватало, чтобы понять бессмысленность прямого военного противостояния с русской армией. Поэтому они и действуют тайно, исподтишка, чужими руками, провокациями и диверсиями.
И нет у России более опасного врага, чем враг скрытый. Но от замысла до исполнения путь сложный, долгий, требующий всесторонней подготовки, в том числе и воздействия на сознание общественности. The Economist особенно старался. Формируя русофобию и милитаристские антироссийские настроения в Великобритании, писал: «мы надеемся взять Севастополь, революционизировать Грузию».
Еще в XIX веке Первый лорд адмиралтейства Великобритании, обсуждая в парламенте положение королевского флота, сформулировал постулат, который добросовестная начинающая дипломат хорошо запомнила: «Ни одному российскому военному кораблю не должно быть разрешено курсировать в Чёрном море».
Те еще сволочи, эти Первые лорды – злорадно усмехнулась Элиза, напряженно вглядываясь в горизонт. Исторический экскурс, который представлялся объемным и громоздким, занял в её воспоминаниях десять минут. Думать о родных на этом чужом поле, в особенности об Алеше в тревожном ожидании, ей не хотелось. Попыталась представить Санкт Петербург, свою работу в Посольстве, дядюшку Джорджа и поймала себя на мысли, что не может вспомнить, как выглядел Первый лорд Стаффроу.
У них, наверное, не было своего определенного, запоминающегося лица, и Элиза подумала, что Первый лорд может быть любым в зависимости от времени, обстановки, будь он главой Адмиралтейства или Казначейства. Пытаясь слепить в своем представлении собирательный образ, Элиза вспомнила Достоевского с его Ставрогиным. Как-то мудрено Федор Михайлович высказался о таком человеке,  «не верующем вере наших верующих и требующим веры полной, совершенной, иначе…».
Молодой человек, от которого все дамы были без ума. Они резко разделились на две стороны — в одной обожали его, а в другой ненавидели до кровомщения; но без ума были и те и другие. Типичный английский политик высокого ранга. Вроде бы воспитан и изыскан, но в то же время заносчив и самоуверен, как  никто. В любое время подобно зверю может показать свои когти.
У Достоевского реестр ставрогинских грехов увеличивается, тот участвует в дуэли с порядочным человеком, калечит судьбу Лизы Тушиной и толкает ее на гибель, провоцирует убийство своей жены и ее брата, является вдохновителем разгулявшихся «бесов»… Ну, в общем портрет Первого лорда есть, с кого писать. При этом образованная молодая дипломат и секретарь Посольства понимает, что номинальным лидером остается премьер-министр.
Нынешний, кстати, довольно симпатичный Асквит, ввел социальную страховку, государственное пенсионное обеспечение… он имеет свое лицо и очень даже приятное. Наплодил кучу детей, словом, нормальный такой денди. Но Первые лорды типа Стаффроу, которые отчаянно лезут наверх, оглашая самые радикальные и скандальные идеи, они теряют устойчивый облик и, что еще опаснее, воспринимаются как политические лидеры. 
Разгулявшиеся бесы… да, пожалуй… Но и Элиза разгулялась в своих фантазиях и не заметила, как короткая стрелка приблизилась к часу. По-прежнему, вокруг никого не было, горизонт чист, самолета не видно, и девушка начала беспокоиться:
 - Кто-нибудь! Пожалуйста! Объясните мне, что значат эти часы?
 Неслышно появляется незнакомая фигура  в полувоенной форме грязно-зеленного цвета. Соломенные волосы разметались над узкими плечами, в неприятном, с тонкими губами женском лице проглядывает злорадная улыбочка. Откуда-то едва слышно раздается неспешный металлический звук метронома. Фигура с готовностью, ерническим тоном отвечает:
 - С удовольствием, герцогиня, с удовольствием все сейчас объясню. Смотрите: в десять утра ваш драгоценный Кириллов с развращенным вами геройским пилотом вылетели ловить отчаянных сербов. Рассчитывают управиться за три часа, вернуться на аэродром к тринадцати ноль-ноль, то есть – посмотрите на стрелки - через шесть минут. Но, по-моему, это очень наивно…
В голове Элизы метроном звучит все отчетливее. Она до боли в глазах всматривается в чистое небо, машинально отмечает «Откуда он… она взялась? Неужели Стаффроу?!», но думать уже некогда, спорить некогда, она просто тихо, почти жалобно спрашивает:
- А что означает серый сектор?
Часовая стрелка переходит тринадцать, звук метронома усиливается, его темп возрастает, новоявленный Стаффроу радостно объявляет:
- С начала этого сектора, с тринадцати часов двигатель будет работать ровно час. На столько ему хватит топлива. С тринадцати тридцати начинается опасная часть полета, топлива остается только на подход к полосе и посадку. В округе вашего аэродрома сплошные горы и леса, сесть можно только здесь.
Минутная стрелка теперь ползет быстро, нагло и уверенно. Насколько совсем недавно Элиза торопила эти стрелки, в ожидании самолета строила в голове целые политические конструкции, настолько сейчас она всеми силами хотела бы притормозить их движение. Полчаса для бедной девушки теперь спрессовались в мгновение, эта проклятая минутная неотвратимо приближается  к отметке тринадцать тридцать, а самолета все нет.
Звук метронома становится громким, его темп еще больше возрастает, не в силах оторвать взгляда от этой ненавистной жирной стрелки, несчастная отчаянно пытается закричать на весь аэродром, но получается лишь хриплый шепот:
- А бордовое на этих дьявольских часах?
Стрелка уже в бордовом секторе, звук метронома становится невыносимым,  темп ударов настолько высокий, что они почти сливаются. Часовая стрелка замирает около двух, минутная совсем близко к двенадцати, звук метронома на максимуме.
В четырнадцать часов метроном резко обрывается, раздается ровное надсадное гудение как на больничном аппарате, вскорости и оно плавно затихает. Элиза в ужасе смотрит на Стаффроу с немым вопросом и получает сокрушительный ответ:
- Все, голубушка. Финита ля комедия. А вы думали, с английской разведкой все так просто…
Девушка теряет сознание.

***

На столе ординаторской раскрытый ежедневный журнал состояния пациентов. Лазарет пуст, пусты и его страницы, и только сверху на каждой от руки выведены даты. Вся страница 31 мая 1914 года занята одиноким, крупным вопросительным знаком. Его линии прорисованы старательно, видно, что их выводили долго, задумчиво и тщательно. Страницы первого и второго июня перечеркнуты.
В стороне от журнала стоит коробка. Когда её принес доктор Штольц, Элиза встрепенулась и испуганно вскрикнула:
- Это что у вас?
Штольц молча, отодвинув журнал, кладет коробку на стол, разрезает веревку, ломает печать, потом медленно вытаскивает окровавленный белый шарф и разбитые летные очки Лемешева. Элиза в ужасе смотрит на эти, хорошо знакомые летные атрибуты, подтверждающие самые ужасные предположения. Штольц дает ей время, потом тихо говорит:
- Тут еще есть…
Помедлив, достает со дна коробки большой, старинный французский складной нож,  протягивает Элизе. Она быстро прячет руки за спину, рассматривает нож в руках доктора, ровным, тихим, словно в полусне голосом монотонно произносит:
- Засохшая кровь на деревянной ручке… не скрывает надписи «La vie esta musante et courte».  «Жизнь веселая и короткая» – вот, что он мне никогда не дал прочитать, - этот пиратский девиз на ноже.
Штольц в нерешительности осторожно кладет нож рядом с журналом, предлагает успокоительное, но получив твердый отказ, решает оставить пока девушку наедине с переживаниями. В её положении вообще нельзя волноваться, сейчас любое участие может только усугубить состояние. Элиза в изнеможении опускается на стул, кладет голову на скрещенные на журнале руки и забывается тяжелым защитным сном.
Ей видится пустой столик в кофейне «Централь» на Невском. С Алексеем, как на сцене, они сидят на фоне задника, на котором нарисованы далекие синие горы. Вдвоем они разыгрывают какую-то страшную пьесу:
 ОН. Прости, дорогая, у нас не получилось.
 ОНА. Это, вообще, сейчас не важно, наша цель потеряла значение.
 ОН. Из-за того, что мы погибли?
 ОНА. Нет! Ваша гибель только на моей совести, это ужасно, я никогда себе этого не прощу. А цель… попытка нейтрализации Гаврило Принципа и второго, кажется его звали ГрАбеж, привела к вашей напрасной жертве. Все зря, мир обречен.
 ОН. Не об этом думать надо, у тебя, любимая, теперь другая цель, благородный ориентир: родить нашего ребеночка.
 ОНА. Это так, и я справлюсь, Алеша, чего бы это мне не стоило. Но морально мне очень тяжело. Увлеклась бесполезной идеей остановки войны, тебя втянула, потом еще Игоря.
Они сидят напротив друг друга, но посредине, у третьей стороны стола незаметно оказался Стаффроу в клоунском пиджаке как на рисунке в Посольстве. Он молчит, внимательно слушает, Кириллов его не видит и успокаивает подругу:
- Что ты говоришь такое, Элиза? Мы сознательно на это пошли…
Элиза очнулась, оглядела пустую ординаторскую, услышала необыкновенную тишину, взгляд её падает на роковой нож. Она отчетливо и ясно произносит:
- Да, Алеша, вы пошли, не могли не пойти. И от этого мое моральное прозрение невыносимо, но не менее ужасно психологическое состояние: я лишилась любимого и лишила своего ребенка отца.

***

В сентябре в Петрограде, на той же конспиративной квартире, где встретились наши герои, обстановка теперь военная. Пропускают более строго, из иностранцев по рекомендациям могут попасть только союзники – немец уже не проникнет, народу вообще меньше, и все теперь собираются в большом зале с обширным пространством для выступающих.
Многие в полувоенной форме, но это не означает, что здесь царит дух вспыхнувшего с начала войны патриотизма. Наоборот, критика власти приобрела новый импульс и более агрессивное звучание. Но как и раньше, экспрессивные революционеры ничего определенного предложить не могут, все те же бесконечные споры, перебивание выступающих, выкрики… правда уже с учетом военной тематики.
Главный организатор, все тот же солидный господин с густой черной шевелюрой и золотым пенсне на шнурке, только теперь он поменял неблагозвучное имя Вагнер на Кузнецов. Нынче он в полувоенном френче и высоких шнурованных сапогах, привел нового гостя и посадил рядом с собой. Тот прибыл в Петроград недавно, представился членом Социалистического общества Южного Уэльса, сносно говорит по-русски, но публично выступать не спешит.
Кузнецов заканчивает шептаться с гостем, кивает и забирает у него кипу листов, с которыми  выходит на средину, подвинув очередного оратора:
- Господа, дел много, а мы по-прежнему воду в ступе толчем. Предлагаю изучить эту переписку, - он поднимает над головой кипу, - более того, предлагаю сделать это в театрализованном виде. Иначе эти корреспонденции, - тычет пальцем в листы над головой, - иначе никак эти откровения общественности показаны быть не могут. Все театры вокруг ставят патриотические спектакли, и мы свой поставим.
Публика заинтересовано затихла, гость удовлетворенно кивнул. Ободренный Кузнецов продолжил:
- Итак, нам надо выбрать исполнителей. Нехитрый гардероб мы приготовили заранее, главную роль сыграю я, поскольку полностью в теме. Выбрать надо актеров на роли русского императора и немецкого кайзера.
Выбор прошел на удивление спокойно, без споров и криков. Роль Николая – Ники, вызвался играть небольшого роста гимназист Иван, а Вильгельма - Вилли на безальтернативной основе согласилась изображать высокая некрасивая девица, которой тут же подрисовали усы с задранными кончиками.
Их рассадили по бокам импровизированной сцены в старые продавленные кресла, а Кузнецов вставил вместо пенсне в глаз монокль, повесил на плечо сумку почтальона, бросив в неё пачку писем, в одну руку взял стек, а другой приготовился доставать из сумки конверты. Он немного помедлил и решил, что ввиду не освоенности ролей необходим режиссер. Пошептавшись опять с социалистом из Уэльса, он уговорил его. На сцену вынесли стул и режиссер сел между креслами героев, предварительно вручив актерам их реплики.
Удовлетворившись приготовлениями, Кузнецов вышел вперед и торжественно объявил:
- Начинаем! – И тут же превратился в публичного, саркастичного обличителя. - 26 июля английский король Георг пятый  во время встречи в Букингемском дворце заверил брата германского кайзера принца Генриха, что Англия, - интонирует, - «приложит все усилия, чтобы не быть вовлечённой в войну и остаться нейтральной».
Возникла пауза, режиссер требовательно посмотрел на плохо понимающую свою роль девицу, подбежал к ней и ткнул пальцем в нужную часть реплики. Вилли встрепенулась, подскочила, затараторила было, но тут же осеклась под властным жестом опытного наставника и продолжила степенно:
- Это он пообещал брату. Через месяц после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, на которое австрийские газеты среагировали однозначно: «Сербия должна умереть».
Кузнецов уже знает что делать. Достает из сумки первое письмо и доверительно сообщает зрителям:
- Истинный бес привязывается и оскорбляет из удовольствия оскорбить. Да. – Разворачивает сложенный лист. - А что же наши родственнички? Наши дорогие кузены Ники и Вилли, племянники дядюшки Эдуарда, как они общаются через месяц после ритуального убийства?
Смышленый Иван не подкачал. Он застегнул верхнюю пуговицу кителя, не спеша оглядел зрителей, погладил несуществующую бородку и попытался превратиться в Ники:
- Петергоф, 29 июля 1914. Рад, что ты вернулся. – Он обращается к Вилли, которая тут же напряглась. - Призываю тебя помочь мне в столь серьёзное время. Бесчестная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, полностью разделяемое мною, огромно… Твой Ники.
Зрители беспокойно заерзали, еще не понимая, как им реагировать. Кузнецов презрительно рвет листок, бросает на сцену, достает следующий. Вилли еще не совсем освоилась, но под взглядом режиссера собралась:
- Немедленный ответ 29 июля. С глубочайшей озабоченностью слышу я о том впечатлении, что производят действия Австрии против Сербии. Та беспринципная агитация, что велась в Сербии годами, вылилась в ужасающее преступление, жертвою которого пал эрцгерцог Франц Фердинанд.
Кто-то из угла зала кричит «Продажные твари, эти сербы». Ведущий рвет и снова швыряет на сцену послание неискреннего Вилли, тихим голосом сообщает:
- Дух, который внушил сербам убить собственного короля и его жену, всё ещё господствует в стране… Интересно, кто же ведет эту беспринципную агитацию?
Вилли быстро реагирует на знак режиссера:
- Еще из Берлина послал в этот же день. – Активно сигналит указательным пальцем в сторону Ники. - Я получил твою телеграмму и разделяю твоё желание установить мир. Но, как я сообщил тебе в своей первой телеграмме, я не могу считать действия Австрии против Сербии «бесчестною» войною…Твой крайне искренний и преданный друг и кузен Вилли.
Кузнецов чувствует, что завладел залом, легко и слегка фамильярно поясняет:
- Там этот сынок британской принцессы Виктории Саксен-Кобург-Готской, подкручивая кончики усов наверх, в этой телеграмме бормотал «бедствие, которого мы оба хотим избежать»… подвергли бы риску моё положение посредника, которое я с готовностью принял после твоего воззвания к моей дружбе и помощи…
Зрители начинают возбуждено стучать ногами по полу. Он рвет очередное письмо, на следующем задерживается с чтением. Поднимает руку, прося тишины, доверительно, почти интимно успокаивает зал:
- Я вспоминаю Ставрогина, как все дамы были без ума от него… Однако, вернемся к нашим голубкам.
Вступает Ники:
- Петергоф, 30 июля. Сердечная тебе благодарность за быстрый ответ. Сегодня вечером посылаю Татищева с инструкциями… Нам нужно сильное давление на Австрию с твоей стороны, дабы согласие с нами стало возможным. Ники.
Вилли уже полностью в игре:
- Берлин, 31 июля. По твоему призыву к моей дружбе и твоей просьбе о помощи, я стал посредником между твоим и австро-венгерским Правительствами. Одновременно с этим твои войска мобилизуются против Австро-Венгрии, моей союзницы…
Ведущий с готовностью и гадливой усмешечкой комментирует:
- Закрутились голубки, крылышками замахали.
Но Вилли уже не сбить с толку:
- Посему, как я тебе уже указал, моё посредничество сделалось почти что иллюзорным… Ты всё ещё можешь сохранить мир в Европе, если Россия согласится остановить свои военные приготовления, которые, несомненно, угрожают Германии и Австро-Венгрии. Вилли.
Присутствующим этот пассаж крайне неприятен, они начинают выкрикивать проклятия и в основном в направлении Российского императора. Кузнецов срывается. Выхватывает из почтовой сумки остальные листы, яростно рвет и швыряет их в лицо Ники, брезгливо отбрасывает сумку и кричит, топая ногами:
- Не может!!! Уже не может бедный идиот Ники сохранить мир в Европе. И никто теперь не может остановить эту дьявольскую машину. Вот до чего доводят эти сюсюкания бездарных государей. Раньше думать надо! А не потворствовать повальному воровству министров и снабженцев армии.
Зрители наэлектризованы. Всех в этом зале охватил огромный, полный ярости и жажды разрушений, неосознанный, но мстительный дух. Сказалось их всегдашнее, ничего практического не предпринимаемое собрание с бесполезной  болтовней, и теперь вся энергия этой небольшой кучки революционеров нашла выход. Огромный верзила подбегает к Ники и кричит ему в лицо:
- 1 августа 18 ч. 00 минут официально ты, гад, объявил о начале войны с Германией. С балкона Зимнего подвел итог своей тупости и безвольности. А ведь Григорий Ефимович предупреждал…
Он сильно дернул Ники за ворот кителя и сразу несколько пуговиц отлетели как пули. Иван вырвался, подбежал к режиссеру и неожиданно нанес англичанину звонкую, смачную пощечину. В эту самую минуту бросился сзади на него обыватель, а очень красивая и модно одетая молодая особа схватила его сзади же за локти. Еще один накинулся спереди, и все трое тотчас же сбили Ивана с ног и придавили к полу, усеянному обрывками монарших писем. Отталкивая друг друга, остальные стали наносить по лежащему царю удары. Бедный исполнитель этой опасной роли вдруг прокричал кратким и отчаянным криком и сразу затих без движений.
Девица с усами, изображавшая Вилли, сидела побелевшая, не в силах шелохнуться.
Первым опомнился главный организатор, совсем недавно Вагнер, а ныне перепуганный насмерть Кузнецов с выпавшим моноклем. Краем глаза заметив, что англичанин проворно покинул квартиру, ведущий представления подбежал к Ивану, стеком раздвигая толпу. Все расступились. В наступившей тишине Кузнецов вымолвил:
- Господа, вы что, звери? Вы же убили его, студента Ивана. За что?!
Иван лежал ничком, закрыв лицо руками и жалобно поджав ноги к самому животу. Из головы текла тонкая струйка крови и уже окрасила несколько смятых листков.
Кто-то грубо крикнул:
- Не Ивана убивали, а царя. Образ царя!
Красивая девица неожиданно для её внешности перешла на визгливый, отвратительный заученный речитатив:
- А хоть бы и Ивана. В данном случае он не жертва, он герой, взявший на себя трудную миссию. Вспомните,  революционер — человек обреченный. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены… Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение. И конечно готовность к смерти.
- Мы в корне должны уничтожить всякую государственность и истребить все традиции, государственные порядки, и в первую очередь самого венценосца. Мы атеисты, а царь олицетворяет веру. – Уже менее уверенно добавил кто-то.
Тут у Вилли, вернее у актрисы, проявился по-настоящему тевтонский, твердый характер её героя. Она вскочила, подбежала к красавице и, брызжа слюной, прокричала прямо в лицо:
- Бросьте вы эту демагогию, Нечаевские мантры в данном случае неуместны!
Иван очнулся, поднял голову, непонимающе огляделся, Вилли проворно села на пол и положила его голову себе на колени. Публика начала тихо растворяться. Даже главный организатор, переборов желание немедленно смыться, протянул было белый носовой платок, но с готовностью спрятал обратно когда девица сдернула с головы свой. Пробормотав, «я позову доктора», он ретировался.

Глава пятая. Tower Bridge. Новое равновесие

Помпезный кабинет Первого министра Стаффроу. Через большие окна видна башня Вестминстерского дворца, слышен полуденный удар колокола Биг-Бена. В кресле с высокой спинкой за письменным столом Николь Стаффроу в обличии пожилой женщины с седыми волосами и птичьим носом. На самом видном месте её портрет, где она в нескладном полуприседе угодливо пожимает руку на фоне красивого камина. На картине хозяйки руки не видно, зато тщательно и подробно вырисованы пышные кружева рукава. 
На почтительном расстоянии от стола Стаффроу стоит Элиза. Хозяйка кабинета медленно листает толстую книгу, задерживается, читает вслух назидательно: «Всякое чрезвычайно позорное, без меры унизительное, подлое и, главное, смешное положение… всегда возбуждало… рядом с безмерным гневом, неимоверное наслаждение». Откладывает книгу, задумчиво смотрит в окно, замечает:
- Не даёт наш колокол бесам разгуляться…
Элиза не понимает, Первый министр её намеренно не замечает – тогда зачем её сюда доставили – или она просто погружена в свои высочайшие мысли. Наконец, на посетительницу обращают внимание. Официальным тоном, почти торжественно Стаффроу объявляет:
- Естественно, мы сразу узнали о попытках русского аэроплана атаковать группу сербов на острове. И вывезли вас из русского лагеря весьма оперативно. – Смотрит на королевский портрет. - Великобритания никоим образом не может быть связана с событиями на Балканах. А вы, представитель Правительства её Величества, оказались тесно связаны с русскими террористами.
Элиза еще не верит, что её привезли в столь высокий кабинет на допрос. Хотя, с другой стороны, зачем еще она может тут понадобиться… Смущает что в кабинете больше никого нет. Никаких следователей, никто не ведет протокол, такое впечатление, что политик высочайшего ранга хочет услышать что-то важное из первых уст и без свидетелей. Но ведь такой чиновник мог поручить кому-нибудь собрать информацию, чтобы прочитать самое главное.
Её сомнения и предположения прерываются весьма конкретным вопросом, произнесенным с нажимом, пафосом и явным желанием напугать:
- Как вы могли пойти на измену интересам своей страны?
Но девушка готова, подобную беседу они прокрутили дома не раз:
- Я не изменяла своей стране. Считаю, что подлинные изменники это высшая, отгороженная глухими заборами аристократия, крупные монополии - производители оружия и торговцы войной. И вообще, вопросами моих мнимых преступлений занимается наш семейный адвокат.
Первый министр не удивлен существом ответа, её неприятно поразила интонация и уверенность этой юной нахалки, мелкой сошки из аппарата внешнеполитического ведомства:
- Надеетесь на адвоката?
- Конечно! С начала века сменилось уже три Премьера, а адвокат нашей семьи не меняется десятилетиями, и вы наверняка о нем слышали.
Первый тайм остался не за хозяйкой кабинета. Ну, ничего, подумала она, посмотрим, как ты дальше запоешь:
- Говоря о подлинных изменниках, вы конечно понимаете несерьезность и абсурдность подобных обвинений…
И опять ответ дерзкой девицы не обрадовал Стаффроу:
- Простите, но я совершенно серьезна. Именно эти слои нашего общества видят в войне способ нажиться, не уставая при этом прикрываться мирными лозунгами перед англичанами.
- Своенравием и упрямством вы только усугубляете свое положение, слышать подобные обвинения от дипломата, хоть и начинающего, по меньшей мере странно. С чем вы, собственно, не согласны? – Первый министр еще дает шанс глупой девице.
Но Элиза и не думает воспользоваться:
- Я не могу и никогда не соглашусь с тем постыдным фактом, что за меня и миллионы моих соотечественников указанные господа высокопарно решают судьбу страны.
- Но это всегда так было.
- Они не могут, видите ли, перенести потерю былого могущества Британской Империи. Время давно ушло вперед, мир изменился, а эти господа, используя старые лекала, попросту стремятся сохранить былое величие и при этом неплохо на войнах заработать.
Стаффроу, несмотря на свое высокое положение, никак не сравнимое с ничтожной ролью секретаря Посольства, тем не менее, не может не отметить определенную логику доводов:
- Хотите сказать, что кто-то в высших слоях нашего общества желает войны?
- Именно! – С жаром воскликнула Элиза. - И это не предположения или огульные обвинения, у меня есть доказательства.
- Помилуйте, леди! Какие доказательства? Что вы вбили себе в вашу прекрасную, юную голову? Кто-то хочет, чтобы Великобритания воевала?
Элизе начинает казаться, что вот сейчас, в этом важном кабинете она сможет, наконец, открыть глаза непонятливым политикам:
- Как раз нет! Они хотят развязать войну между другими странами, спровоцировать мировой конфликт, а самим остаться в стороне.
Как она ошиблась, эта пылкая, неравнодушная, наивная молодая дипломат! Вместо ожидаемого эффекта прозрения Первого министра она увидела лишь равнодушное пожатие плеч:
- Наша политика практикует разные методы...
Это прозвучало так просто, буднично, но и цинично и безжалостно, что пораженная Элиза растерялась:
- Но вы же сами прекрасно понимаете, нельзя остаться в стороне в огромном европейском конфликте. Наша страна неминуемо будет в него втянута, мы же члены Антанты. И поэтому считаю предателями не таких как я, а именно спесивую, закрытую и оторванную от реальной жизни часть аристократии, тесно связанную с торговцами оружием.
Хозяйка кабинета встала во весь свой немалый рост, посмотрела на ладную фигуру девушки, привычно сгорбилась, пытаясь быть менее длинной, но сама же почувствовала свою нескладность, нелепость попытки, и села обратно в кресло. Она помолчала, глядя на башню дворца, потом обратилась к не желающей признать свою вину молодой упрямице:
- Да-а-а, чувствуется, что немало времени вы провели под сильным влиянием. Мы еще спросим с господина посла за такие взгляды его подчиненных.
У Элизы мгновенно изменился голос:
- Сэр Джордж Уильям Бьюкенен совершенно ни при чем. – Отчеканила она. -  Мои взгляды сформированы без его участия.
Стаффроу снова берет в руки книгу, листает, что-то вычитывает, задумчиво констатирует: «Интересно, на все у вас есть ответ», потом небрежно, как бы просто так, для поддержки разговора:
- А вот те русские на аэроплане, какой, в итоге, толк в их гибели? Чего они хотели добиться? Зачем этот бессмысленный героизм? Расскажите, вы же с ними тесно связаны были?
- Была, отрицать не стану. Более того, с Кирилловым мы обвенчаны. От меня они узнали о предстоящем убийстве эрцгерцога.
Хозяйка оживилась:
- Значит, вы признаете, что открыли русским характер предстоящей операции? По сути, разгласили государственную тайну?
Но Элиза не смущена:
- Это не тайна государства, это закулисные интриги не уполномоченных королем аферистов, призванные стравить могущественные страны, а самим остаться в стороне и стричь с их бойни дивиденды. Политические, но в большей степени финансовые.
Стаффроу с силой захлопывает книгу:
- Как можете вы, двадцатипятилетняя, изнеженная и капризная особа из богатой семьи решать за облеченных властью людей, что важно для Королевства, а что афера?
- Уверена, - убеждено повышает голос девушка, - не только я, но и «все мужчины и все женщины во всех домах и во всех семьях», как любят выражаться наши политики, все они воспротивилась бы подлым планам ваших, облеченных властью деятелей.
- Откуда вы знаете?
-  Просто я узнала об этом раньше других. И имея на своей службе некий, более расширенный кругозор, поняла, что провокации ваших политиканов неминуемо приведут к огромным бедам мою страну.
- И со своими русскими друзьями вы решили, что можете предотвратить тектонические сдвиги мировой политики? Это вы им внушили, что все дело только в предотвращении убийства эрцгерцога?
- К сожалению, я. Мы много думали и рассуждали, и конечно понимали, что в качестве спускового крючка, повода к войне, могут быть разные варианты. Но расстроив убийство в Сараево, мы задержим начало войны.
- Но сейчас-то вы понимаете, что вся ваша операция бессмысленна?
Элиза опустила голову. Её утомила аудиенция, все-таки похожая на допрос, ей трудно стоять, она просит:
- Извините, можно я сяду?
- Да уж сделайте такое одолжение, - насмешливо соблаговолила хозяйка, не спеша, изучая девушку, потом вдруг переменила тему, - а кто ваши родители?
Элиза не верит, что Первый министр не обладает такой информацией. В Foreign Office есть её дело со всеми родственниками до третьего колена, значит, что-то в этом вопросе таится особенное:
- Моего отца, известного банкира, вы наверняка знаете. А моя мама – русская графиня Авдотья Волконская…
Тут же поняла, что именно тема матери была тут интересна, поскольку Стаффроу довольно фальшиво сыграла удивление:
- Русская графиня?! Что же, это многое объясняет. – Замолчала, как бы переваривая такую необыкновенную новость, потом выдавила подобие смешка. – Один мой знакомый говорил, что русская жена для англичанина может быть либо счастливой мечтой всей его жизни либо непрекращающимся кошмаром.
- Надеюсь, мои родители в первом варианте, - довольно зло ответила Элиза.
- Надеюсь, - парировала хозяйка, - только не понимаю, как ваши родители допустили, чтобы любимая дочь оказалась в таком положении?
- Я в нормальном положении, а мои родители всегда предоставляли мне полную свободу и уважают любой мой выбор. – С вызовом отчеканила будущая мама.
В кабинете воцарилась тишина. Элиза решила, что аудиенция закончена и попыталась встать, но была остановлена. Первого министра еще много чего интересует, но к дальнейшему разговору приглашаются коллеги.
В кабинет входят несколько человек, среди которых уже знакомые Элизе персонажи. Саму её пересаживают на стул посреди кабинета, большинство джентльменов рассаживаются у стен, старые знакомые расположились в ряд, по разным сторонам от хозяйки. Слева восседает тот с картины в Посольстве, с алым клоунским шариком на носу, в синем сюртуке с большими нелепыми красными заплатами, в оранжевом жилете, с потешной хаотичной прической растрепанных рыжих волос.
Рядом уже знакомая по аэродрому фигура в полувоенной форме грязно-зеленного цвета. Как и тогда, на неприятном лице тонкие губы растянулись в злорадную улыбочку, а словно неживые, прямые волосы хаотично разметались над узкими плечами.
С другой стороны от Первого министра грузный человек в черном костюме и начищенных до блеска штиблетах. К нелепой синей каске, нахлобученной набекрень над белесыми бровями, прикреплены два флажка Великобритании. И даже участник расправы над Российским императором, который на конспиративной питерской квартире представлялся членом Социалистического общества Южного Уэльса, на деле тоже оказался значительным лицом, удостоенным быть в этом кабинете.
Элизу еще раз попросили повторить ответ на вопрос о бессмысленности полета русских за сербскими патриотами, и еще раз она подтвердила, что пресекая путь сербских террористов, они пытались оттянуть момент. Времени на организацию любой другой провокации потребуется немало, возможно, за этот срок могло что-то поменяться.
Вопросы посыпались один за другим, особенно любопытными оказались те джентльмены у стен, которые поначалу при любой реплике бодро соскакивали со стульев. Элиза поняла, что это члены Палаты общин Парламента. Впрочем, Первым министром - хозяйкой кабинета, им было рекомендовано не вставать, а вести себя как в Палате лордов. А вот очень важный член этой Палаты как раз, прочно сидя, и задал конкретный, практический вопрос, который произнес с неимоверной брезгливой важностью, словно оправдывая свое приземленное любопытство:
- А летчик откуда появился? Его русские специально прислали к вам?
Элиза повернулась к важному господину, хотела отреагировать на его пренебрежительный тон, но решила пока не обострять и без того напряженный разговор:
- Нет, летчик Лемешев давно служил в отряде. К нам присоединился позже, и сразу мы сосредоточились на нейтрализации убийц Фердинанда. В последний момент я засомневалась, но они восприняли мои аргументы против операции, как женские страхи.
В отличие от коллективного беса, члены Палаты общин хотели понять, откуда вообще, когда и почему у молодой сотрудницы Посольства начало создаваться мнение о неблаговидной роли Великобритании в российских делах, о попытках влиять на внутри- и внешнеполитическое положение далекой Российской империи.
Элиза задумалась, потом решила, что справедливо будет начать с отправного события. Рассказала, что по приезду в Санкт Петербург для практики русского языка она охотно поддерживала разговор при первой же возможности. Однажды на длинной скамейке в саду Таврического дворца она читала английскую книгу, когда учтивый, хорошо одетый господин в канотье испросил разрешения присесть рядом. Он заговорил на английском, но они быстро перешли на русский.
Он снял головной убор, под которым оказался густой ежик аккуратно постриженных каштановых волос, и представился Александром. Фамилию и труднопроизносимые тогда еще русские отчества она сразу не разобрала, а переспрашивать было неудобно. Обмолвился, что был адвокатом, выступал как политический защитник на многих процессах, одним из которых, как она запомнила, была поддержка Менделя Бейлиса.
Так вот, этот господин, ведя беседу без всякой неприязни, а наоборот весьма доброжелательно поделился с ней предположениями об активной роли Великобритании в российских делах. Один из политиков у стены кабинета поинтересовался, почему молодая девушка в разговоре с незнакомцем в парке сразу ему поверила?
- Не то, чтобы я ему поверила, - задумчиво вспоминала Элиза, - но он обладал таким ненавязчивым, мягким даром убеждения, что я запомнила эту встречу.
Стаффроу не заинтересован, чтобы такая аудитория обсуждала еще и Петербургский разговор о Франце Фердинанде с послом Бьюкененом в присутствии его помощницы. Разговор переводится на Лемешева с Кирилловым, на их мотивацию:
- Они захотели стать героями? Защищать страну, где правит чудовищный царский режим, сплошное пьянство, казнокрадство, дикость и бескультурье?
- Вы не понимаете русских. – Девушка обращается ко всем присутствующим. - Если они решились на спасение Родины, их ничем не остановить… Все разговоры и претензии внутреннего характера отступают на второй план. Наши солдаты тоже герои, но прежде всего по долгу. А русские становятся героями по сердцу…
Брезгливый член Палаты лордов соизволил заметить презрительно:
- Сложная формула…
Элиза вскочила со стула:
- Трудно понять нам, европейцам, поэтому обычно сравнивают педантичный предварительный расчет с эмоциональным порывом. Поверьте, это разные вещи. Героизмом они свою готовность защитить родину не считают.
Хозяйка кабинета пытается осадить неуместный пыл упрямицы:
- Сядьте, пожалуйста! И подумайте, вы сами-то не запутались во всех этих по долгу, по сердцу, расчет, порыв?
- Не запуталась. - Элиза теперь обращается исключительно к депутатам Палаты общин. - Попробую объяснить убедительнее. Представьте, очень сильная и агрессивная страна нападает на другую с целью сменить в ней власть, а население заставить жить по своим правилам…
Стаффроу нетерпеливо прерывает:
- Что за чушь? Такое в современном мире невозможно.
- А вы не загадывайте! Это чисто теоретическая ситуация. Так вот: педантичный расчет в нашем европейском мире может убедить народ, что лучше не сопротивляться, для сокращения жертв и разрушений уступить агрессору. А в России нападение вызовет только эмоциональный порыв, сплочение вокруг своей, еще вчера нещадно ругаемой власти.
В кабинете раздались язвительные замечания, смешки, члены Палаты лордов всем своим видом стали показывать, что с них хватит этого детского лепета. Обладательница полувоенной формы с такой же гаденькой улыбочкой, как тогда на аэродроме, пропела:
 - Милая леди, занимайтесь лучше своими делами. Государственный уровень мышления явно не для вас. Скажите лучше: Кириллов знал, что вы беременны?
- Знал, - с вызовом к самому ненавистному в этом обществе персонажу ответила девушка.
Высокая, нескладная, сутулая Стаффроу возмутилась:
- И даже это его не остановило?
- Даже это… И меня ничего не остановит от сохранения ребенка в любых обстоятельствах. А наше потомство никто не остановит в выборе подданства.
Бес в синей каске с флажками подал голос:
- Разве есть выбор? Подданство Великобритании незыблемо.
Элиза уже поняла, что эту публику ни чем убедить нельзя. Бесы с одобрения верхней Палаты сами кого хочешь, убедят и это у них получается, депутаты нижней Палаты больше озабочены своим политическим имиджем. Напоследок одинокая в этом сборище девушка решила себя не сдерживать:
- Подданство незыблемо. Сегодня да, пожалуй. Вы правы. Мы все консервативны, любим родину и менять подданство не собираемся. Но в будущем, лет через сто при сохранении подлой политики стравливания других стран и продолжении подковерной борьбы с Россией, наша могущественная империя может сузиться до маленького острова слева от Европы.
- Что вы можете знать о политике? – Хозяйка кабинета повысила голос. - Мы ценим наше наследие секретных операций, принципам нашей политики сотни лет…
 Но Элиза уже не слушала:
- Мы доиграемся в свои аристократические игры, дождемся, когда со стороны Атлантики, из глубин водной стихии выплывет яростный и тяжелый нравом Посейдон и накажет нас за все вековые грехи провокаций и сотрет наш маленький остров с лица Земли. Поймите, терпение русских не безгранично. А Великобритания со своей любовью к интригам – потопляемый остров!