Колокол четвёртого отступления

В тот год я зимовал у моря, в городе, где всякий приезжий рано или поздно переставал торопиться. Там была колокольня без колокола: пустая каменная гортань, в которой гнездились чайки. Мне сказали, что когда-то в ней висел особый колокол — не для пожаров, не для смертей, не для свадьбы и не для войны. Его удар предназначался для тех, кто отступил не от людей, а от самого устройства мира. Я принял это за северную выдумку, пока не познакомился с Архипом, старым литейщиком, его дочерью Зоей и слепым постояльцем по имени Федор, который знал мифы так, будто сам пережил их в одной из прежних жизней.
В ночь, когда мы встретились, они растопили плавильный горн во дворе. Архип собирался отлить новый колокол из странного лома: старых ключей, нательных крестов, детских ложек, дверных ручек, свадебных колец, рыболовных крючков и медных пуговиц с мундиров, оставшихся от умерших владельцев. Вещи лежали на столе, как свидетельства из разных судеб.
— Это будет не церковный колокол, — сказал Архип, бросая в огонь бревно. — И не городской. Это будет колокол для тех, кому некуда возвращаться.
— Для изгнанников? — спросил я.
Он покачал головой.
— Изгнанника выталкивают. А есть такие, кто сам отстраняется от опоры, на которой стоит. Сначала незаметно. Потом так, что их уже не держит ни дом, ни кровь, ни молитва.
Зоя сидела на перевёрнутом ведре, кутая плечи в старую шинель. Лицо у неё было тихое и упрямое — такое бывает у женщин, которые слишком рано поняли цену притворной нежности.
— Начинать надо не с них, а с детей, — сказала она.
— С детей? — переспросил я.
— Конечно. Всякий ребёнок — это уже первое отступление. Пока он во чреве матери, он живёт под чужим сердцем, как в монастыре. А потом выходит — и первая его правда состоит в том, что он не тот, кого ждали. Родители воображают в нем продолжение себя, а получают беглеца. Даже самый любящий сын однажды предаёт колыбель уже тем, что перестаёт в ней помещаться.
Она говорила без озлобления, почти ласково, словно гладила кошку.
— Посмотри, — продолжала она, — как это устроено. Мать носит в себе не ребёнка, а будущую измену. Она кормит того, кто неизбежно отвернётся. Любовь к детям — это искусство ухаживать за собственным исчезновением из их центра. У младенца сначала весь мир сводится к лицу матери. Потом появляется окно. Потом дорога. Потом чужое имя, чужие губы, чужая вера. И вот уже мать жива, а у него в главной комнате души — пустое кресло.
Архип усмехнулся.
— Ты говоришь так, будто дети виноваты.
— Виноваты? Нет. Я не про вину. Я про закон роста. Расти — значит отступать от источника. Даже дерево предаёт семя, иначе так и сгнило бы в его скорлупе.
Федор, сидевший у стены с одеялом на коленях, поднял голову.
— Дети предают родителей, потому что жизнь терпеть не может повторений, — сказал он. — Но родители предают первыми.
Архип хмыкнул, будто ждал именно этого.
— Ну да, — сказал он. — Мы зовём это любовью, чтобы не называть вербовкой. Родители втягивают ребёнка в заговор времени. Дарят ему тело — то есть мишень для боли, для горячки, для голода, для желания. Дают имя — а имя это уже ярлык на сосуде, который однажды разобьётся. Учат говорить — а речь нужна главным образом затем, чтобы просить о том, чего не будет, и вспоминать то, чего не вернуть. Что это, если не изящная форма предательства? Мы вручaем существование как подарок, хотя никто его не заказывал.
Он произнёс это спокойно, как человек, долго живший рядом с горем и потому утративший к нему всякие жесты.
Зоя подбросила в печь ещё одно полено.
— Мать предаёт ребёнка, рождая его, — сказала она. — Ребёнок предаёт мать, вырастая. Отец предаёт сына ожиданием. Сын предаёт отца, не оправдывая его. И всё это почему-то называется семьёй.
Федор тихо засмеялся.
— А вы хотели, чтобы боги были чище людей? Открой любую древнюю историю: там небо пожирает собственных детей, дети свергают небо, братья режут братьев, супруги подмешивают друг другу яд в кубок бессмертия. Олимп вообще держится на удачном перевороте. Всякое новое божество приходит к власти как талантливый узурпатор. Миры не наследуют — их отнимают.
Он провёл пальцами по воздуху, будто ощупывал невидимый свиток.
— Сначала сын бунтует против отца, потом сам становится тем, против кого однажды восстал. Так создаётся космос: не гармонией, а преемственностью измены. Даже порядок в мифах замешан на мести. Не потому ли он так непрочен?
Я спросил:
— Если так, то человек, предающий Бога, просто продолжает семейную традицию мироздания?
Федор улыбнулся.
— Возможно, человек и есть то существо, которое умеет обижаться на своего Творца не меньше, чем верить в него. Мы нарушаем заповеди не только по немощи своей. Иногда — из тайной мести за то, что нас вообще ввели в эту историю. Есть грехи, в которых слышится каприз плоти. И есть такие, в которых звучит почти метафизическая обида: зачем мне дали жажду больше чаши? зачем вложили бесконечность в существо, у которого ломаются зубы и кости? В этом смысле всякая молитва немного похожа на жалобу, а всякое кощунство — на неудавшуюся молитву.
— А Бог? — спросила Зоя. — Он предаёт человека?
Федор долго молчал. Потом сказал:
— Если обещает смысл, а потом оставляет нас среди обломков — тогда да. Если создаёт сердце, способное любить без меры, а потом определяет ему меру и убыль — тогда да. Если прячется именно тогда, когда его присутствие нужнее всего, — кто посмеет утверждать, что это не измена? Но можно посмотреть и иначе. Может быть, явись он слишком явно — это и было бы окончательным предательством. Он лишил бы нас не счастья, а достоинства заблуждения. Оставил бы без внутренней ночи. А человек без ночи — это уже не человек, а витрина.
— Удобный Бог, — сухо сказала Зоя. — Его нет — и это забота; он молчит — и это любовь.
— Нет, — ответил Федор. — Просто в вопросах о Боге нас губит то, что мы слишком человечески понимаем верность. Нам кажется: верный — это тот, кто рядом, кто отвечает, кто объясняет. Но разве мать верна младенцу, если просто не выпускает его из рук? Разве учитель верен ученику, если не допускает его ошибки? Возможно, Бог верен не ради нашего комфорта а ради нашей малости.
Архип сплюнул в снег и сказал:
— Хороша верность, после которой люди вешаются.
Федор не обиделся.
— Вера вообще соседствует с вещами, которые легко перепутать с изменой. Один датчанин это понимал особенно мучительно. Он видел, что человек веры выходит из общего закона так, что со стороны почти неотличим от преступника. Ради невидимого он готов нарушить человечески понятное. Вот почему подлинная вера так страшно одинока: она похожа на предательство нравственного мира. А предательство, доведённое до конца, иногда подражает вере: тоже выводит человека из общего хора, тоже оставляет его один на один с бездной. Один идёт к этому с доверием, другой — с отвращением. Но жест у них почти одинаковый.
Зоя спросила.
— А если правы солипсисты? Если вокруг вообще нет никого, кроме моего сознания? Кого тогда можно предать?
Федор оживился, словно этот вопрос доставил ему удовольствие.
— Тогда всё ещё хуже, — сказал он. — Тогда предательство становится абсолютно домашним. Если мир — только твоя внутренняя сцена, ты предаёшь не другого, а саму возможность другого. Предаёшь ту часть себя, которая из тоски придумала небо, лица, прикосновения, боль, даже чужую свободу — лишь бы не остаться наедине с собственным зеркалом. Солипсист не отменяет измену; он загоняет её внутрь черепа. Там она делается не менее реальной, а только бесстыднее: свидетелей почти нет.
— Значит, человек никогда не остаётся один? — спросил я.
— Никогда, — ответил он. — В нём живут по крайней мере трое: тот, кем он был; тот, кем притворяется; и тот, кто наблюдает за обоими с мрачным любопытством. Этого наблюдателя и предают чаще всего.
Огонь в печи уже гудел. Архип начал бросать металл в тигель. Кольца, ложки, кресты, пуговицы — всё теряло своё назначение и становилось расплавленным, единым, безымянным.
Тогда Архип рассказал мне о человеке, для которого когда-то и заказали тот утраченный колокол.
— Его звали Елисар, — сказал он. — Он был не еретик, не богохульник, не мятежник. Наоборот: вежливый, аккуратный, полезный. Работал в муниципалитете, подшивал государственные бумаги. После чумы похоронил жену и двух дочерей, но не сошёл с ума и не спился — город это даже уважал. Только заметили, что он стал жить как-то слишком правильно. Платил налоги раньше срока, здоровался первым, помогал соседям, каждое воскресенье стоял в храме на своём месте. А по ночам делал странное: стирал со стен тени.
— Как это? — спросил я.
— Брал мокрую тряпку и водил по известке, будто хотел смыть силуэты. Его спросили зачем. Он сказал: «Я устраняю из мира излишки». Потом перестал произносить собственное имя. Потом сказал священнику, что не сердится на Бога и не отвергает его. Просто отказывается участвовать. Не в качестве прихожанина церкви — в самом факте быть. Не хочет больше служить доказательством, что существование приемлемо. И продолжал жить ещё много лет. Никого не оскорбил, ничем не запятнался. Умер чистым человеком. Но уже задолго до смерти было видно: он ушёл туда, куда не могут добраться ноги.
Федор кивнул.
— Есть люди, которые предают не человека и не закон, а согласие. Они не ломают мир, не борются с ним — они отзывают подпись с договора. И это почему-то страшнее, чем любой бунт. Потому что бунт ещё признаёт реальность того, против чего восстаёт. А здесь — вежливая отмена самого основания.
— И для него звонил колокол? — спросил я.
— Один раз, — сказал Архип. — И сразу треснул.
Мы замолчали.
Зоя сняла с шеи маленький медный медальон и бросила в тигель.
— Это от матери, — сказала она. — Пусть тоже войдёт.
Архип посмотрел на неё, но ничего не сказал. Потом молча снял своё обручальное кольцо и тоже бросил в расплавленный металл. Федор, нащупав на груди деревянный крестик, улыбнулся своей слепой улыбкой, словно нашёл в темноте нужную дверь, и отдал крест Архипу.
Когда заливали металл в форму, мне вдруг показалось, что этот колокол вылит из человеческих отступлений: из детского «нет», из материнского молчания, из отцовской требовательности, из богов, свергающих богов, из веры, похожей на измену, из измены, похожей на молитву. И я понял — не умом, а каким-то глубинным, почти телесным чувством, — что предательство не всегда есть низость. Иногда это просто форма, которую принимает разрыв между тем, что дало тебе начало, и тем, чем ты не можешь не стать. А иногда — холодная, ясная воля отвернуться не от кого-то, а от самого участия в хоре бытия.
Под утро колокол остыл. Его подняли лебёдкой, и он повис в пустой башне, ещё тёмный, как недосказанная мысль. Архип взял верёвку и дёрнул.
Звук вышел негромкий, но странный: в нём было что-то от морского тумана, от окровавленного железа, от сна, в котором тебя зовут по имени, а ты медлишь откликнуться. Это был не глас суда. Скорее — напоминание о том, что всякая близость носит в себе скрытое отдаление, всякое рождение уже содержит расставание, а в глубине каждой молитвы, если вслушаться достаточно бесстрашно, живёт не только надежда быть услышанным, но и тёмное желание — чтобы тебе не ответили.