В час святой печали. Вильгельм Кюхельбекер

Поэт без читателя, критик без возможности печататься, литератор, чьим главным произведением стала его собственная жизнь, штатский с пистолетом и палашом, пытающийся построить солдат, — Кюхельбекер, одна из самых трагических фигур золотого века русской поэзии, ее вечный Дон Кихот.

Участь русских поэтов

Горька судьба поэтов всех племён;
Тяжеле всех судьба казнит Россию;
Для славы и Рылеев был рождён;
Но юноша в свободу был влюблён…
Стянула петля дерзостную выю.

Не он один; другие вслед ему,
Прекрасной обольщённые мечтою,
Пожалися годиной роковою…
Бог дал огонь их сердцу, свет уму,
Да! чувства в них восторженны и пылки, -
Что ж? их бросают в чёрную тюрьму,
Морят морозом безнадежной ссылки…

Или болезнь наводит ночь и мглу
На очи прозорливцев вдохновенных;
Или рука любезников презренных
Шлёт пулю их священному челу;

Или же бунт поднимет чернь глухую,
И чернь того на части разорвёт,
Чей блещущий перунами полёт
Сияньем облил бы страну родную


Они моих страданий не поймут

Они моих страданий не поймут,
Для них смешон унылый голос боли,
Которая, как червь, таится тут
В груди моей. - Есть силы, нет мне воли.
Хоть миг покоя дайте! - нет и нет!
Вот вспыхнуло: я вспрянул, я поэт;
Божественный объемлет душу пламень,
Толпятся образы, чудесный свет
В глазах моих, - и всё напрасно: нет!
Пропало всё! - Добро бы с неба камень
Мне череп раздвоил, или перун
Меня сожёг: последний трепет струн
Разорванных вздохнул бы в дивных звуках
И умер бы, как грома дальный гул;
Но я увяз в ничтожных, мелких муках,
Но я в заботах грязных утонул!
Нет! не страшусь убийственных объятий
Огромного несчастья: рок, души!
Ты выжмешь жизнь, не выдавишь души…
Но погибать от кумушек, от сватий,
От лепета соседей и друзей!..
Не говорите мне: «Ты Промефей!»
Тот был к скале заоблачной прикован,
Его терзал не глупый воробей,
А мощный коршун. - Был я очарован
Когда-то обольстительной мечтой;
Я думал: кончится борьба с судьбой,
И с нею все земные испытанья;
Не будет сломан, устоит борец,
Умрёт, но не лишится воздаянья
И вырвет напоследок свой венец
Из рук суровых, - бедный я слепец!
Судьба берёт меня из стен моей темницы,
Толкает в мир (ведь я о нём жалел) -
А мой-то мир исчез, как блеск зарницы,
И быть нулём отныне мой удел!


Тени Пушкина

Итак, товарищ вдохновенный,
И ты! - а я на прах священный
Слезы не пролил ни одной:
С привычки к горю и страданьям
Все высохли в груди больной.
Но образ твой моим мечтаньям
В ночах бессонных предстоит,
Но я тяжёлой скорбью сыт,
Но, мрачный, близ жены, мне милой,
И думать о любви забыл…
Там мысли, над твоей могилой!
Смолк шорох благозвучных крыл
Твоих волшебных песнопений,
На небо отлетел твой гений;
А визги жёлтой клеветы
Глупцов, которые марали,
Как был ты жив, твои черты,
И ныне, в час святой печали,
Бездушные, не замолчали!
Гордись! Ей-богу, стыд и срам
Их подлая любовь! - Пусть жалят!
Тот пуст и гнил, кого все хвалят;
За зависть дорого я дам.
Гордись! Никто тебе не равен,
Никто из сверстников-певцов:
Не смеркнешь ты во мгле веков, -
В веках тебе клеврет Державин.

Элегия

«Склонился на руку тяжёлой головою
   В темнице сумрачной задумчивый Поэт…
   Что так очей его погас могущий свет?
   Что стало пред его померкшею душою?
   О чём мечтает? Или дух его
      Лишился мужества всего
   И пал пред неприязненной судьбою?»
   - Не нужно состраданья твоего:
   К чему твои вопросы, хладный зритель
   Тоски, которой не понять тебе?
   Твоих ли утешений, утешитель,
   Он требует? оставь их при себе!
Нет, не ему тужить о суетной утрате
      Того, что счастием зовёте вы:
Равно доволен он и во дворце и в хате;
Не поседели бы власы его главы,
   Хотя бы сам в поту лица руками
Приобретал свой хлеб за тяжкою сохой;
   Он был бы твёрд под бурей и грозами
   И равнодушно снёс бы мраз и зной.
Он не терзается и по златой свободе:
Пока огонь небес в Поэте не потух,
Поэта и в цепях ещё свободен дух.
   Когда ж и с грустью мыслит о природе,
О божьих чудесах на небе, на земле:
О долах, о горах, о необъятном своде,
О рощах, тонущих в вечерней, белой мгле,
   О солнечном, блистательном восходе,
      О дивном сонме звёзд златых,
Бесчисленных лампад всемирного чертога,
   Несметных исповедников немых
   Премудрости, величья, славы бога, -
      Не без отрады всё же он:
   В его груди вселенная иная;
В ней тот же благости таинственный закон,
      В ней та же заповедь святая,
По коей высше тьмы и зол и облаков
Без устали течёт великий полк миров.
Но ведать хочешь ты, что сумрак знаменует,
   Которым, будто тучей, облегло
      Певца унылое чело?
      Увы! он о судьбе тоскует,
Какую ни Гомер, ни Камоенс, ни Тасс,
   И в песнях и в бедах его предтечи,
   Не испытали; пламень в нём погас,
Тот, с коим не были ему ужасны встречи
Ни с скорбным недугом, ни с хладной нищетой
      Ни с ветреной изменой
   Любви, давно забытой и презренной,
      Ни даже с душною тюрьмой.


Тень Рылеева
Петру Александровичу Муханову

В ужасных тех стенах, где Иоанн,
В младенчестве лишённый багряницы,
Во мраке заточенья был заклан
Булатом ослеплённого убийцы, -
Во тьме на узничьем одре лежал
Певец, поклонник пламенной свободы;
Отторжен, отлучён от всей природы,
Он в вольных думах счастия искал.
Но не придут обратно дни былые:
    Прошла пора надежд и снов,
И вы, мечты, вы, призраки златые,
Не позлатить железных вам оков!
Тогда - то не был сон - во мрак темницы
Небесное видение сошло:
Раздался звук торжественной цевницы;
Испуганный певец подъял чело
    И зрит: на облаках несомый,
Явился образ, узнику знакомый.
    «Несу товарищу привет
    Из области, где нет тиранов,
    Где вечен мир, где вечен свет,
    Где нет ни бури, ни туманов.
    Блажен и славен мой удел:
    Свободу русскому народу
    Могучим гласом я воспел,
    Воспел и умер за свободу!
    Счастливец, я запечатлел
    Любовь к земле родимой кровью!
    И ты - я знаю - пламенел
    К отчизне чистою любовью.
    Грядущее твоим очам
    Разоблачу я в утешенье…
    Поверь: не жертвовал ты снам;
    Надеждам будет исполненье!» -
Он рек - и бестелесною рукой
Раздвинул стены, растворил затворы.
Воздвиг певец восторженные взоры
    И видит: на Руси святой
    Свобода, счастье и покой!


Царское село
Нагнулись надо мной дерев родимых своды,
Прохлада тихая развесистых берез!
Здесь наш знакомый луг; вот милый нам утес:
На высоту его, сыны младой свободы,
Питомцы, баловни и Феба, и Природы,
Бывало, мы рвались сквозь густоту древес
И слабым гладкий путь с презреньем оставляли!
О время сладкое и чуждое печали!

Ужель навеки мир души моей исчез
И бросили меня волшебные мечтаньи?
Веселье нахожу в одном воспоминаньи:
Глаза полны невольных слез!
Так, вы умчалися, мои златые годы;
Но - будь хвала судьбе: я снова, снова здесь,
В сей мирной пристани я оживаю весь!
Стою - и зеркалом разостланные воды
Мне кажут мост, холмы, брега, прибрежный лес
И светлую лазурь безоблачных небес!
Как часто, сидя здесь в полуночном мерцаньи,
На месяц я глядел в восторженном молчаньи!
Места прелестные, где возвышенных муз,
И дивный пламень их, и радости святые,
Порыв к великому, любовь к добру - впервые
Узнали мы, и где наш тройственный союз,
Союз младых певцов и чистый, и священный,
Всесильным навыком и дружбой заключенный,
Был братскою каменой укреплен!
Пусть будет он для нас до гроба незабвен:
Ни радость ясная, ни мрачное страданье,
Ни нега, ни корысть, ни почестей исканье -
Моей души ничто от вас не удалит!
И в песнях сладостных и в славе состязанье
Соперников-друзей тесней соединит!
Зачем же нет вас здесь, избранники харит?
Тебя, о Дельвиг мой, о мой мудрец ленивый,
Беспечный и в своей беспечности счастливый!
Тебя, мой огненный, чувствительный певец
Любви и доброго Руслана, -
Тебя, на чьём челе предвижу я венец
Арьоста и Парни, Петрарки и Баяна!
О други! почему не с вами я брожу?
Зачем не говорю, не спорю здесь я с вами?
Не с вами с башни сей на пышный сад гляжу?
Или, сплетясь руками,
Зачем не вместе мы внимаем шуму вод,
Биющих искрами и пеною о камень?
Не вместе смотрим здесь на солнечный восход,
На потухающий на крае неба пламень?
Мне с вами всё казалось бы мечтой,
Несвязным, смутным сновиденьем,
Всё, всё, что встретил я, простясь с уединеньем,
Увы! что у меня и счастье, и покой,
И тишину души младенческой отъяло
И сердце бедное так больно растерзало! -
При вас, товарищи, моя утихнет кровь,
И я в родной стране забуду на мгновенье
Заботы и тоску, и скуку и волненье,
Забуду, может быть, и самую любовь!