Лакмусовая бумага

рассказ-притча или филофоско-психологическая новелла

В небольшом городке жизнь текла как в самобытные времена: по старинке и по инерции.
Женщины и мужчины, некогда молодые и бодрые, уже наполненные мудростью, опытом, с серебристым цветом волос, оживились с появлением новых лиц, в основном состоящих из женщин, также желающих творить не только для себя.
Но среди пришедших оказалась и женщина, явившись для многих «лакмусовой бумагой». Вклиниваясь в коллектив, не учла разделяющий языковой барьер, с которым со временем сталкивалась всё чаще.

Вклиниваясь в коллектив, не учла разделяющий языковой барьер, с которым со временем сталкивалась всё чаще. Её слова, выстроенные по правилам городской грамматики, здесь звучали как иностранная речь, хотя все говорили вроде бы и на родном понимая и иной язык - русский.

Она называла вещи своими именами, но местные жители привыкли к иносказаниям и полунамёкам. Она спешила жить, а они смаковали каждый миг, растягивая время, как тянучку. Её прямота казалась им грубостью, её искренность — глупостью, а её желание изменить приоткрыть завесу — опасным безумием.

И в этом противостоянии проявилась истинная суть городка. Оказалось, что их знаменитое хлебосольство и душевность имеют обратную сторону: они принимали только своих, только тех, кто говорил на их языке, кто разделял их инерцию.

Женщина сгорала от желания творить, но её огонь не мог зажечь сырые дрова местного быта. Она осталась непонятой, но, уезжая, оставила после себя не дым, а вопрос. Вопрос, который теперь, словно заноза, сидел в уютных, натопленных домах: а так ли хороша наша тишина, если один-единственный чужой голос смог её нарушить?

Она была лакмусовой бумагой. Она не изменила цвет среды, но доказала, что среда эта — отнюдь не нейтральна.

Она начала задыхаться.

Не физически — воздуха в городке было много, пропахшего луговыми травами и речной прохладой. Духота была иной: смысловой. Её мысли, привыкшие к быстрому бегу, натыкались на невидимую стену каждый раз, когда она пыталась поделиться ими.

Она приходила на собрания кружка и приносила с собой ветер. А они, словно свечи в старом подсвечнике, начинали колебаться, бояться погаснуть. Одна из женщин, тихая, с глазами цвета выцветшего неба, однажды призналась ей:
— Ты говоришь так интересно, но... страшно. Будто от нас всех чего-то требуешь.

Это «чего-то» и было тем самым невидимым барьером. Она не требовала, она предлагала. Но для них предложение, нарушающее привычный ход вещей, звучало приговором их уютному миру.

И чем больше она молчала, стараясь быть «как все», тем отчетливее чувствовала, как её естество — это лакмусовая бумажка — меняет цвет в их кислой, застоявшейся среде. Она видела то, чего они старались не замечать: как зарастает крапивой тропинка к заброшенному роднику, как молодежь уезжает и не возвращается, как красивые, сильные женщины превращаются в бабулек на лавочках задолго до старости.

Однажды вечером, сидя на крыльце съёмного дома, она смотрела, как соседка полощет бельё в корыте, хотя в доме давно была стиральная машина. В этом жесте было что-то ритуальное, почти священное. Соседка не спешила. Она наслаждалась процессом, мычала песенку, и в её мире всё было правильно.

А в мире приезжей женщины всё было неправильно. Она хотела созидать, но не знала — для кого. Хотела говорить, но не знала — на каком языке. И только лакмусовая бумага души неумолимо проявляла главное: она здесь навсегда чужая. Не потому, что плохая или хорошая, а потому, что её приезд стал для этого места не подарком, а зеркалом.