Как украсть мамонта

КАК УКРАСТЬ МАМОНТА

Записки адвоката

Встать, суд идет!
Секретарша, тетка с лицом человека, который видел в этом зале такое, что ей теперь хоть мамонта, хоть самого дьявола подавай — ничем не удивишь, прокаркала положенное. Я встал, поправил адвокатскую мантию и посмотрел на судейское кресло.
Оттуда на меня смотрел Саня Махов.
Судья Махов. В убойном отделе прокуратуры мы его кликали Малохольным. Не потому что дурак — боже упаси, Саня мужик башковитый, — а потому что взгляд у него был такой: всегда чуть в сторону, чуть мимо, будто он видит то, чего другие не замечают. В девяностые, когда мы с ним «молочными братьями» числились, это качество не раз нас спасало. Тогда, бывало, идешь по улице, пули свистят, бабки в чемоданах, девушки с низким социальным статусом — тогда мы их называли проще, по-житейски — и расслаблялись мы после таких деньков не кофеем с печеньками, а чем покрепче, и закусывали тем, что бог послал. Саня мог в самый неподходящий момент посмотреть куда-то в пустоту и сказать: «Володя, а давай-ка мы отсюда ноги сделаем, а? Чую, что-то не то». И через пять минут на том месте, где мы стояли, уже лежали трупы.
Сейчас он сидел в судейской мантии, и мантия эта сидела на нем как-то празднично, с легким наклоном влево. Под ней угадывалось нечто округлое, что явно не было служебным удостоверением. Глаза у Сани блестели, как начищенные ботинки курсанта, а на лице застыло выражение благостной задумчивости человека, который только что покинул банкет по случаю юбилея председателя суда и сделал это не с пустыми руками.
Прокурор, молодой, тощий, с лицом испуганного хорька, поднялся и начал зачитывать обвинительное заключение. На нашем, криминальном сленге это называется «обьебон». Суть его была проста: профессор археологии, мужик седой, с бородой, в которой запутались все тайны сибирской вечной мерзлоты, раскопал мамонта. Не целиком, но бивни, череп, позвонки — все, что приличный мамонт должен после себя оставить. А потом, будучи человеком науки до мозга костей и юридически безграмотным до такой степени, что, наверное, и жену свою по таксономии классифицировал, отправил это добро коллегам в Японию. В ящиках из-под бананов. С пометкой «научные материалы».
Таможенники в Шереметьево, говорят, офигели, когда сканер показал, что внутри ящиков кто-то лежит. Вскрыли — а там доисторический слон в разобранном виде.
Прокурор старательно, скрипучим голосом перечислял статьи, сроки, особо крупные размеры и культурную ценность. Профессор сидел на скамье подсудимых, теребил бороду и смотрел на прокурора с выражением человека, который только что понял, что раскопал не мамонта, а собственное уголовное дело.
Я слушал «обьебон» вполуха. Потому что самое главное уже случилось до того, как секретарша провозгласила «Встать, суд идет!».
За час до процесса я зашел в кабинет к Сане. Без стука. Мы же «молочные братья». Нас пулями в девяностых вместе поливало, девушек с низким социальным статусом мы делили на всех поровну, а уж коньяк — и подавно.
— Здорово, Малохольный, — сказал я, присаживаясь на стул, который, кажется, помнил еще дореволюционное правосудие.
— И не стыдно тебе? — Саня даже не поднял головы от бумаг. — Ко мне — и без гостинца?
— Успеется. Ты сначала дело послушай.
Я накидал ему ситуацию коротко, по-оперативному: профессор, мамонт, Япония, банановые ящики, таможня. Саня слушал, иногда почесывал затылок, иногда подносил руку ко лбу и массировал виски — юбилей председателя, видимо, давал о себе знать даже на расстоянии.
— И что хочешь? — спросил он, когда я закончил.
— Досудебное соглашение мы уже заключили. Вину профессор признал, в содеянном раскаялся. Каялся, кстати, искренне, со слезой, даже просил бивни в музей передать, а себе оставить только маленький позвонок на память, но я ему отсоветовал.
— Умница, — кивнул Саня. — А чего тогда ко мне пришел?
— Сань, ты же меня знаешь. Я не за тем, чтобы тебя грузить. Я к тому, что мужик он ученый, старый, не контрабандист, а дурак. Срок ниже низшего — и разошлись. А то ведь посадят его в камеру, он там все стены мамонтами разрисует, с ума сойдет.
Саня помолчал, потер переносицу.
— Лады, Володя. Сделаем. Но ты мне должен. Помнишь тот вечер в девяносто третьем, когда ты…
— Помню, помню, — перебил я. — Все помню. Потом рассчитаемся. Ты главное сегодня мантию ровно держи, а то у тебя под ней, я смотрю, что-то шарообразное.
Саня глянул на меня с укоризной, но улыбнулся.
— День такой, Володя. У председателя юбилей. Неудобно было не поддержать коллектив.
— Коллектив-то поддержал, а как ты сейчас дело вести будешь?
— А ты мне помогай, — хитро прищурился Саня. — Ты же адвокат. Вот и защищай. А я послушаю.
— И послушай, и приговор вынеси. Срок ниже низшего, Саня. Договорились?
— Договорились.
…Теперь мы стояли в зале. Прокурор закончил зачитывать «обьебон» и сел, довольно отряхивая манжеты. Профессор, по моей наводке, произнес короткую речь о том, как он виноват, как раскаивается, как теперь всю жизнь будет посвящать просвещению молодежи и никогда-никогда больше не будет отправлять мамонтов в Японию в ящиках из-под бананов. Сказано было трогательно, с такой искренней слезой, что даже секретарша, видавшая виды, шмыгнула носом.
Настал мой черед. Я встал, расправил плечи, посмотрел на Саню.
— Ваша Честь, — начал я, — мой подзащитный — человек, совершивший открытие мирового масштаба. Бивни мамонта, найденные им в вечной мерзлоте, — это не контрабанда, это палеонтологическое сокровище, которое, увы, было отправлено за границу с нарушением закона. Но умысла не было, Ваша Честь. Одна лишь научная страсть и юридическая неграмотность. Обвинение просит реальный срок. Но мой подзащитный полностью признал вину, раскаялся, активно способствовал расследованию, а также возместил все расходы. Поэтому я прошу назначить наказание ниже низшего предела, предусмотренного санкцией статьи.
Саня слушал, кивал, иногда подносил руку ко лбу и замирал, будто прислушивался к внутреннему голосу — или к тому, что плескалось у него под мантией. Прокурор пытался возражать, говорил что-то про особую дерзость, про культурный ущерб, про то, что мамонт — это национальное достояние. Но каждый раз натыкался на сонный, но внимательный взгляд Махова и сникал.
В какой-то момент Саня, перелистывая материалы дела, наткнулся на фотографию бивней крупным планом. Он долго на нее смотрел, потом перевел взгляд на профессора, потом на меня, потом на прокурора.
— Скажите, — обратился он к прокурору, — а бивни эти… они же в казну пойдут? Если конфисковать?
— Так точно, Ваша Честь, — прокурор встрепенулся, — вещественные доказательства подлежат…
— И куда их? В музей? — Саня задумался. — Или… в камеру хранения вещдоков? Представляю: приходит следователь, говорит: «Мне для дела номер такой-то бивень мамонта, правый, верхний». А ему из окошечка: «Вы знаете, у нас сейчас только левые, нижние, и те до обеда выдали. Приходите завтра».
Секретарша не выдержала — заржала. Профессор, кажется, начал подозревать, что попал не в суд, а в кабину аттракциона. Прокурор покраснел так, что его можно было использовать вместо светофора.
Я решил ковать железо, пока горячо.
— Ваша Честь, — сказал я проникновенно, — учитывая все обстоятельства, наличие досудебного соглашения, полное признание вины и чистосердечное раскаяние, а также преклонный возраст моего подзащитного и его выдающиеся заслуги перед наукой, прошу назначить наказание в виде штрафа или условного срока. Ниже низшего.
Саня посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли искра коньячная, то ли воспоминание о девяностых, когда мы стояли спиной к спине и смотрели, как пули ложатся вокруг.
— Суд удаляется для вынесения приговора, — объявил он и, чуть пошатываясь, но с достоинством, какое может быть только у человека, который в своей жизни видел всякое, вышел из зала.
Через пятнадцать минут он вернулся. Глаза блестели чуть ярче, мантия сидела чуть кривее. Он огласил приговор: наказание ниже низшего предела — условно, с испытательным сроком и штрафом в доход государства. Бивни — в музей. Профессора — на свободу, но под надзором участкового.
Прокурор открыл рот, собираясь, видимо, возражать, но Саня посмотрел на него так, что хорек закрылся обратно в норку.
Когда мы выходили из здания суда, профессор пожал мне руку, долго тряс, благодарил.
— Спасибо вам, коллега! Я, знаете, теперь думаю: а может, и правда мамонтятину попробовать? Если жир такой ценный…
Я посмотрел на его горящие научным энтузиазмом глаза и понял: этот еще наворотит дел.
А Саня уже стоял на крыльце, скинув мантию на плечи, с видом человека, который сегодня сделал доброе дело и собирается продолжить праздновать юбилей председателя.
— Володя! — крикнул он мне. — Ты помнишь, что теперь должен?
— Помню, Малохольный, помню, — ответил я. — Всё помню. Давай завтра, сегодня ты, я вижу, уже на пределе.
Он хмыкнул, поправил что-то под пиджаком и двинулся в сторону стоянки легкой, чуть танцующей походкой человека, который в девяностых выжил, а теперь вершит правосудие — по-своему, конечно, но, черт возьми, справедливо.
Вот она, обратная сторона медали. Судьи и прокуроры — тоже люди. У кого-то юбилей председателя, у кого-то бивни мамонта, у кого-то — адвокат, который знает судью с тех времен, когда они вместе уворачивались от пуль и расслаблялись не кофеем.
А главное — правосудие свершилось. Быстро. По закону. И даже с юмором.
Конец.