Скорлупа

Зал вокзала был препросторный. В нем уживались целые стаи птиц. Перелетающие меж старых стропил, уже поржавевших и скрипящих от ветра, они выискивали наблюдательные плацдармы, с которых открывались выгодные виды на мусорки и людей, чтобы отыскать себе добычу. Если повезет, то её хватит чтоб накормить птенцов, раскрывших рты, не видящих солнечного света, нелепо кувыркающихся в гнёздах, собранных из вокзальных остатков, отбросов, лидерами в числе которых были бело-оранжевые окурки, которые были и стройматериалом и пропитанием. Металлическая стружка, со скрежетом отсеченная тяжелыми непроварачивающимися колесами о шершавую гладь рельсового покрытия и после распыленная ветром, давно осела в теплой крови этих отважных птиц, однажды залетевших сюда и обречённых уже многими поколениями выживать в этой огромной клетке. Их мутные глаза цвета гниющего апельсина с крошечной черной дырой в центре безошибочно глядели и было страшно встретиться взглядом с ними, их сверкающий взгляд был виден даже в темноте: как белые кропалики светящегося в недосягаемой дали навечно неизведанных пространств горящего вещества, зовущегося звездами, в глубине криво сконструированных стропил, коих в темноте не было видно, узнавались плеяды навострившихся, хищных, жадных до отбросов глаз.
Глаза свои я протёр рукавом левой руки. В правой руке я держал сигарету. Меня клонило в сон. Я стоял недалеко от клумбы и докуривал сигарету, бычок которой после выбросил и растоптал, чтоб он не пошёл на строительство чьего-то гнезда. Мой товарищ стоял рядом. Он был глуп и с ним было не о чем поговорить. Мы были милиционеры и должны были следить за порядком. Я и мой товарищ. У нас был заслуженный перерыв, перекур, и, смотря на своего товарища, ещё не докурившего, безмысленно смотрящего куда-то в бок, я думал, что для него курение — превращение в куру; таким же пустым, как у курицы, был его взгляд, дай бы только чего поклевать. И я представил его севшим в клумбу и вынашивающим, и высиживающим своё новоявленное яйцо, которое он будет с экзальтированным остервенением охранять, не зная, что оно давно укатилось от него.
Долгоиграющий гудок оповестил о прибытии очередного поезда. Мой товарищ докурил сигарету и выбросил её тлеющие остатки в клумбу. Мы молча начали свой обход. Шум наших тяжелых неторопливых шагов заполнял шелестящую тишину. Жёлтые огни фонарей горели и оставляли неосвещённые и потому навечно остающиеся несогретыми участки. От фонаря к фонарю мы фланировали и, пройдя в итоге половину периметра, остановились у кресел зевак, ожидающих своего отбытия. Их было немного, это были мрачные тусклые силуэты, навевающие тоску и воспоминания об отбывшем бытии. Один горизонтальный силуэт, сливающийся с темнотой неосвещённых кресел, а потому еле видный, привлёк наше внимание, и мы пошли к нему.
Лежащий силуэт оказался спящим субъектом без определённого места жительства, что мы быстро выяснили, нежно шлёпнув его по щеке и несколько раз прошептав ему на ухо предъявите документы. Растревоженный после выхода из спячки он не сразу понял, чего от него хотят. Мой товарищ был глуп, но убедителен. Шевеля своими тяжелыми гипнотическими губами он смог втолковать субъекту, что мы, милиционеры, охранители порядка, следим и бдим, и, пока вы спите, с вами могут произойти пренеприятные события, более того, мы бы рекомендовали вам занять вертикальное сидящее положение, потому что горизонтальное спящее — здесь под строгим запретом. Но почему, почему, я же не создаю неприятностей. Но вы занимаете несколько мест. Но они же свободны и в такой поздний час никому не нужны. И тем не менее, мы, с моим товарищем, настоятельно рекомендуем вам прислушаться и принять к сведению то, что мы вам сейчас говорим. Тогда субъект, уже полностью отошедший от чар сна, выпрямился, как прилежный ученик, сидящий за деревянной партой, и начал объяснять и оправдывать своё бедственное положение. У меня нет документов, негде ночевать, нечего есть, нечего пить, не берут на работу, бросила жена, бросили дети, плохо учился в школе (на этих словах он уже сгорбился, как пиявка или как запятая, и не напоминал прилежного ученика, смирно сидящего за партой под пристальным взглядом преподавателя), нет, я не пью, а закурить не найдётся, всё отдал, ничего не осталось, да я интеллигентный человек, судьба проказница, бог неугодник, за что мне всё это. Мы говорим: это всё прекрасно, но нам совсем неинтересно, но тем не менее, мы должны вам помочь. Да, да, помогите, добрые люди. Как ещё раз говорите, никого и ничего не осталось. Да, да, дети бросили, жена бросила. А как давно позвольте спросить. Да, да, я уже и не помню, столько лет прошло. А почему мы раньше вас не видели, вы где извольте спросить выживали. Да, да, я тут и выживал. А почему мы вас не видели раньше, мы с моим товарищем тут регулярно следим за порядком и регулярно смотрим на эти кресла, выискивая кому бы помочь.. Да, да, помогите добрые люди.. А вас только сегодня увидели, непорядок, так бы давно уже помогли, что же вы только сейчас попались нам на глаза. Да, да, я знаете много мест повидал, положение, так сказать, обязывает в одном месте надолго не задерживаться. Так где же вы бывали, расскажите, будьте добры. А я и в школах и в университетах, и в столовых и в ресторанах, и под и в и над поездами, и в подъездах, и в церквях и храмах, бывал, где я только не бывал, да, да. И нигде вам, видимо, не везло, а тут, наконец, повезло, встретить нас, сейчас то мы вам и поможем. Да, да, помогите добрые люди.
Так довели мы субъекта до нашей будки, в которой лежали стопки бумаг, горела лампа, стоял чайник и пустые банки из под кофе.
Так, так, уютно у вас тут, я знаете уже привык к темноте и в темноте.
Мой товарищ устал от разговоров и, так как с остальным я пока мог справиться сам, вышел перекурить. Он стоял за дверью, а я остался тут возиться с тем, чтобы помочь субъекту. Через щели зашторенных окон был виден серебристый дымок, вальяжно расплывающийся, закручиваясь, выворачиваясь и кувыркаясь, и в этом движении мыслей было больше, чем у моего товарища.
Так, продиктуйте мне ваше имя. Ага, ага, записал. Давайте я теперь вас постригу. Ой, ой, товарищ, не стоит. Ну мы должны вам помочь, и так как главное у субъекта это его документ, то я должен вас запечатлить, а то в таком виде, знаете, уже неприлично.
Я взял машинку, воткнул в розетку, направил свет лампы на череп субъекта и начал состригать его волосы. Жужжащая машинка делала своё дело быстро, череп субъекта, полный желеобразного мозгового вещества, оголялся и в конце концов засиял.
Ох, спасибо, товарищ. Да, да, а теперь посмотрите сюда.
Я достал камеру и запечатлил лицо субъекта, главным элементом которого была его пара глаз. Проделав оставшиеся махинации, я протянул субъекту его документ. Он, не веря, дрожжащей рукой взял его, раскрыл, понюхал страницы, уставился на свой портрет размера три на четыре. Я левой рукой постучал по окну, и мой товарищ, как раз заканчивающий курить очередную сигарету, откинул её и зашел в нашу будку.
Хорошо выглядите, товарищ, и не узнать, такой солидный человек сразу стали. Ой, да, да, спасибо большое — прижав к груди документ. А закурить не найдётся.
Мы промолчали, зная, что не можем помочь субъекту.
А знаете, я когда засыпал, ворочался, и смотрел вверх, а там жёлтые пятна горят. Товарищ, это вы хорошо подметили, мы можем тут вам объяснить и помочь. Там живут птицы и их гнёзда вам могут помочь. Они их строят из сигарет. Так вот оно что. Да, да, давайте мы вам покажем где лестница, по ней можно подняться туда, к стропилам.
Мы вышли из будки, в которой осталась гореть лампа. Я увидел сбоку, что от сигареты, которую отбросил мой товарищ, а он бросал их всегда в одно и то же место, был отклёван кусочек. Бодрым шагом мы прошли вторую половину периметра и оказались перед лестницей.
Лезьте же наверх, товарищ.
Субъект покрутился на месте, сделал небольшую разминку и полез наверх. Вот он поднялся на половину нужной высоты. Ржавая лестница скрипела и шаталась. Вот он добрался до стропил. Вот он, пытаясь разглядеть что-то в темноте, полз со стропила на стропило, наощупь ища чье-то гнездо. Желтые огоньки мелькали то там, то здесь. Мы с товарищем, задрав головы, смотрели на еле различимого в темноте субъекта. Вот мы услышали радостный возглас. Нащупал. Ага, спускайтесь теперь — крик с раздающимся эхом. Птицы были напуганы, мы ждали, что они начнут остервенело защищать свои гнёзда. Но вот мы увидели блеск оголённого черепа субъекта, и этот череп через секунду оказался разбит о шершавую гладь рельсов. Треск разбитого яйца ознаменовал, что раскололась скорлупа оголённого черепа и оттуда вытек желеобразный желток, и вместе с тем упали и несколько птичьих яиц, которые находились в гнезде. Из них вылупились птенцы, которые начали клевать вытекший желток и глазные белки субъекта, глазные белки пары глаз, которые были главными в лице субъекта. Мой товарищ решил закурить, я отбросил его сигарету, тогда он спрыгнул на пути и начал клевать субъекта, присоединившись к вылупившимся птенцам. Я спрыгнул туда же, достал из кармана субъекта документ, выкарабкался обратно, пошёл в будку, постриг себя жужжащей машинкой, протёр глаза левой рукой, и ставший похожий на субъекта — зажил его жизнью.
Затихающий гудок оповестил об отбытии очередного поезда в небытие.


март две тысячи двадцать шесть