Откровенный разговор

  В ту ночь, когда ветер, казалось, выл не снаружи, а внутри самого человека, Иван Владимирович не мог уснуть. Он лежал неподвижно, с открытыми глазами, и чувствовал — не просто тревогу, но странное раздвоение, будто в нем самом кто-то тихо спорил, настойчиво и без устали.
 — Ты слышишь? — вдруг прозвучал голос, едва различимый, но ясный, как мысль, от которой невозможно отмахнуться.
 — Слышу… — ответил он про себя, сам не понимая, кому именно.
 — Это я, — сказал голос. — Твоя душа.
И тут же, почти грубо, с насмешкой, вмешался другой:
 — Не слушай её. Она всегда ноет. Лучше скажи: чего ты хочешь? Чего тебе не хватает?
Иван Владимирович вздрогнул. Он узнал этот голос — плоть, его собственная жадная, требовательная сущность, которая никогда не молчала.
 — Человек рождается уже жаждущим, — продолжала плоть. — Разве не так? Ребёнок тянется к груди, кричит, требует. Он хочет — и берёт. Это закон.
 — Но не весь закон, — мягко возразила душа. — Он также рождается способным любить, жертвовать, сострадать.
 — Сострадать? — усмехнулась плоть. — Это слабость, которую обществу навязывают. Истинная природа — желать, иметь и защищать. Всё остальное — украшения, придуманные, чтобы удерживать сильных.
 — Нет, — тихо, но твёрдо ответила душа. — Это не украшения. Это границы, без которых человек перестаёт быть человеком.
Иван Владимирович закрыл глаза, но спор становился только яснее, зримым.
 — Посмотри на мир, — продолжала плоть. — Разве не те, кто "берет" больше, владеют всем? Они управляют судьбами, подчиняют слабых. Их воля — закон. Закон - сильного.
 — Их воля — источник страдания, — возразила душа. — Ты не видишь, сколько слёз пролито из-за этого "больше"? Сколько людей лишены самого необходимого, потому что другие не умеют остановиться?
 — Остановиться? — почти закричала плоть. — Зачем? Желание — это движение. Без него не было бы ни прогресса, ни жизни.
 — Желание без меры — это падение, — ответила душа. — Это путь вниз, к той точке, где человек уже не различает добра и зла.

  Иван Владимирович вспомнил. Вспомнил, как впервые солгал ради выгоды... Как потом — ради "большего" постепенно исчезало чувство вины, уступая место холодному расчёту. Это было... Искушение брало верх.
 — Видишь? — торжествовала плоть. — Ты стал тогда сильнее. Ты научился брать.
 — Он научился терять, — тихо сказала душа. — Сначала — совесть. Потом — способность чувствовать. В конце он может потерять себя.
 — Себя? — презрительно бросила плоть. — Себя он как раз и обретает, когда освобождается от иллюзий.
 — Нет, — ответила душа. — Он становится пустым.
 — А если нужно убить? — вдруг резко спросила плоть. — Если это ведёт к цели? Если это даёт власть, богатство, безопасность?

  Наступила тишина.
 — Тогда человек убивает не только другого, — сказала душа, — но и часть себя. И каждый раз — всё большую.
 — И что? — холодно ответила плоть. — Он всё равно живёт.
 — Нет, — прошептала душа. — Он существует. Но не живёт.

  Иван Владимирович вдруг почувствовал невыносимую тяжесть в груди. Он не мог больше выносить этот разговор между душой и его плотью. Они трепали его, как тот запылившийся коврик.
 — Почему же так больно? — спросил он.
 — Потому что я ещё жива, — ответила душа. — И я чувствую каждое твоё падение.
 — Привыкнешь, — отрезала плоть. — Всё проходит.
 — Нет, — сказала душа. — Есть вещи, которые не проходят. Они накапливаются. И однажды становятся той бездной...
 — А что там… дальше? — тихо спросил Иван Владимирович. — Что ждёт тех, кто окончательно поддаётся тебе, плоть?

  Плоть молчала.
И тогда заговорила душа — уже не шёпотом, а с тихой, страшной ясностью:
 — Их ждёт одиночество. Не внешнее — внутреннее. Где нет ни любви, ни смысла. Где всё приобретённое теряет цену. Где человек окружён вещами, но лишён самого себя настоящего!
 — А после? — спросил он.
 — После — ещё страшнее, — ответила душа. — Потому что там уже нельзя будет ничего изменить.
 — А "небожители"? — вдруг спросил Иван Владимирович. — Те, кто выше нас… они видят это?
 — Видят, — ответила душа.
 — И что же они делают?
 — Они скорбят, — сказала она. — Но не вмешиваются насильно. Человеку дана свобода. Даже свобода падать.
 — Значит, никто не остановит? — с тревогой спросил он.
 — Остановить можешь только ты сам.
 — Глупости! — резко вмешалась плоть. — Он слаб. Он выберет меня. Всегда выбирают меня.
 — Не всегда, — ответила душа. — Пока человек способен услышать меня — у него есть шанс.
 — А если перестанет слышать? — усмехнулась плоть.

  Теперь молчала душа.
И это молчание было страшнее любых слов.
Иван Владимирович сел на кровати. Его трясло.
 — Что мне делать? — прошептал он.
 — Вспомнить, — ответила душа. — Кто ты есть. И кем ты хочешь быть.
 — И отказаться? — с сомнением спросил он.
 — Не от всего, — сказала душа. — А от того, что разрушает тебя и других.
 — Это трудно, — сказал он.
 — Да, — ответила душа. — Но только это ведёт вверх.

  И тогда, впервые за долгое время, он почувствовал не страх — но боль, очищающую, почти светлую. Как будто где-то внутри, сквозь трещины, пробивался слабый, но живой свет.
Но спор не закончился. Он не мог закончиться — ибо в этом споре и заключалась сама человеческая жизнь.
Теперь Иван Владимирович знал: плоть будет требовать всё больше, душа — страдать и звать вверх, и выбор — всегда будет за ним.

  Пелена сна сходила на нет. Солнце вставало на востоке, занималась заря. Мирно кричали петухи...

                Пролог.

  Друг мой, как будто из далека, прглушенно доносились слова души Ивану Владимировичу и он слышал их, даже когда кричала плоть...
Скажу тебе не из спокойствия, но из той внутренней тесноты, когда мысль требует выхода, иначе она начинает глодать сердце. Я долго размышляла о природе человеческого желания — и, признаюсь, пришла к выводу тревожному.
Человек рождается с желанием — и это не порок, она сама ткань его жизни. Однако не в желании кроется опасность, а в мере его. Там, где мера утрачена, начинается не свобода, как многим мнится, но незаметное поначалу рабство.

  Я видела, как в человеке происходит подмена: "иметь" вдруг становится выше "быть". И в этот самый миг начинается разрушение. Сперва — тихое, почти неуловимое, внутри, где совесть ещё пытается говорить. Затем — явное, грубое, во внешнем мире, где человек уже не щадит ни себя, ни других.
  Алчность, мой друг, страшна тем, что не знает предела. Она всегда требует ещё — и потому неизбежно приводит к насилию. Сначала человек насилует собственную душу, заглушая её голос, а потом — и ближнего, оправдываясь необходимостью или мнимым правом.
Но душа не умирает сразу. В этом — и ужас, и надежда. Она страдает. И её страдание — последний, отчаянный сигнал человеку: остановись, ещё не всё потеряно. И если он не слышит — тогда уже почти ничто не может его удержать.
 
  Свобода же — величайший дар, но и самое тяжёлое испытание. Никто не поставит преграды на пути падения, кроме самого человека. И в этом — вся ответственность, вся трагедия его существования.
  И всё же есть в этом нечто странно утешительное. Чем ниже опускается плоть, тем вверх — в тоске и боли — стремится душа. Она как будто не может смириться с падением и взывает, рвётся, ищет выхода.
  И вот в этом напряжении, в этом разрыве между низом и высотой, между грехом и жаждой очищения — там, как мне кажется, и решается вечная судьба человека.
  Береги себя и, главное, слушай — не разум, но то тихое страдание внутри, которое ещё умеет говорить правду.

  Твоя верная душа.