Глава 3. Перестройка

 

Мата Хари

Весной в стране началась перестройка. Она напомнила Тоське время, когда в школе объявляли, что уроков не будет. Все свободны! Ученики радовались этому неожиданно привалившему счастью, мчались из школы с щенячьим восторгом от свободы, которой они не знали как распорядиться. Иногда эта свобода приносила несчастья: одна ученица, ошалев от общей радости, выскочила из школы на дорогу, прямо под машину. Осталась жива, но раздробленная лодыжка сделала красивую девочку инвалидом, и что-то не сложилось у нее из-за этого в будущем.
В перестройку многих ждала судьба этой девочки.
Чаще – намного печальней.

Гениального «Кантора» на работу в Отделение физико-математических и технических наук не взяли. Секретарь отделения академик Липпмаа отказал. «Кантор» плохо знал эстонский язык. Зато он отлично знал физику и математику. Так знал, что удивлялся даже кандидат наук, его приятель, который работал в этом отделении. Приятель эстонского вообще не знал, но у него была жена, у которой был очень влиятельный отец. Правда, потом приятель жену  оставил, чтобы жениться на молодой и энергичной аспирантке.
Преподавателем физики и математики в вечернюю школу моряков его тоже не взяли. Когда моряки выходили в море, обучение продолжалось, и учитель должен был быть с ними. Где-то там наверху решили, что учитель с такой фамилией обязательно сбежит за границу. И распорядились не брать.
Работы не было и денег не было. Тоська нашла себе подработку. Устроилась натурщицей в художественный институт и в ДОСААФ – художественно оформлять патриотическую агитацию.
Когда она первый раз шла туда, то немного заблудилась и обратилась к  встречной прохожей.
– Этта улица Яана По-оска. Госутарственного теятеля. Теперь этта улица коммуниста Лейнера. Я тумаю, сто ее опять назовут именем Поска. Во-он тута-а итите... – показала старая эстонка направление.
И Тоська пошла по указанному направлению. Нашла.
ДОСААФ располагался в большом одноэтажном деревянном доме.
– А что в этом доме раньше было? – спросила она начальника ДОСААФ, молодого симпатичного капитана с одной звездочкой на погонах.
– Кто-то из буржуев жил! – засмеялся он. Капитан был веселый. Значит, сработаемся, подумала Тоська.
– Буржуи-то побогаче жили.
– Этот был бедный! Ха-ха-ха...
– А я знаю. Здесь жил государственный деятель Яан Поска. Уважаемый человек.
– Я не в курсе. Можешь в бухгалтерии спросить. У них там что-то было о нем. Пойдем покажу объем работы и дом.
Дом был уютный, с кафельными печами и старинными диванчиками.
– Остатки бывшей хозяйской мебели?
– Я не в курсе. Я здесь недавно.
Они вышли в коридор.
– Вот здесь перед входом планируем повесить портрет Ленина с призывом: «Учиться, учиться и учиться!» – оживился капитан. – А здесь, на боковой стене – плакат с перечнем основных задач ДОСААФ.
– И какие у вас военно-технические виды спорта? – спросила она,
ознакомившись с задачами ДОСААФ и законспектировав их.
– Э-э... Ну как сказать...
– Опять не в курсе?
– В курсе! – засмеялся капитан. – С материальной базой туговато. Но двор здесь большой, можно обучать вождению на машине. Пойдемте покажу...
Они вышли, обошли дом. В глубине просторного двора одиноко стояла легковая машина.
– Вот так и живем! – весело сказал капитан. Тоська огляделась.
– А там что? – показала она на высокую хозяйственную пристройку во дворе.
– Там самое главное! – опять засмеялся капитан. – Бухгалтерия! Зайди, оформись! Ну, какие еще вопросы?
– Больше нет. Спасибо!
Они распрощались.
Тоська пошла к пристройке. Оглянулась…
Капитан, весело насвистывая, засунув руки в карманы, шел к дому, ловко ведя ногами камешек, как футболист мяч. «Дриблинг», – называл эту технику мичман Лыков.
На втором этаже пристройки сидели бухгалтерши, которые оформили ее, как нового художника и подтвердили, что это и есть тот самый дом, где жил этот Поска.
И вскоре стены коридора этого легендарного дома заполнила патриотическая наглядная агитация, сделанная руками Тоськи.

***

И тут вышел Закон об индивидуально-трудовой деятельности.
Тоськин муж стал индивидуальным предпринимателем по принятому закону, который разрешал «индивидуальную трудовую деятельность... основанную исключительно на личном труде граждан и членов их семей».
  Он получил кредит для обустройства ювелирной мастерской, помещение – в аренду и начал работать ювелиром в «сфере бытового обслуживания населения». Впервые за шестьдесят лет в СССР была легализована предпринимательская деятельность.
  Индивидуальные предприниматели трудились. У ментов, органов и бандитов – что было одно и то же, – появилась работа...
И вокруг Кантора и Тоськи сразу появилось много ненужных, лишних людей.


Кто писал доносы?

Контр-адмирал Миронов, с которым Тоська подружились, имел связи в ЦК партии и в КГБ. Однажды при встрече с ней в Доме он отвел ее в сторону для разговора и сказал, что видел дело «Кантора».
– Там! – показал он пальцем наверх.
– И что? – холодея от непонятного спросила Тоська.
– Он – под наблюдением. Слишком много доносов на него написано.
– Кем?
– Друзьями.
– Какими?
– Не знаю. Они под псевдонимами. А фамилии даже мне не показали.
– Вот это да?! – покрутила головой ошарашенная услышанным Тоська. – И зачем?
– Кто их знает… – усмехнулся контр-адмирал.
– И на вас могут?
– Могут, – пожал он плечами с черными погонами с золотистой звездой.
– Не боитесь?
– Я – офицер. Мне бояться не полагается, – опять усмехнулся он и негромко добавил: – Ну а потом меня Бог бережет.
– Береженого Бог бережет.
– Тогда, значит ангел-хранитель у меня есть! – контр-адмирал Миронов был необразованным атеистом. Но после того, давнего случая, когда на военном аэродроме произошла катастрофа: падение взлетевшего самолета, на котором он должен был лететь, но не полетел, потому что не хватило места, он уверовал в то, что есть какая-то высшая сила, которая оберегает его.
И сейчас в его голосе про ангела прозвучала вера, как тогда, когда он смотрел на оранжево-красное пламя, на черный дым, где в адском жару среди обломков самолета сгорали останки людей, с которыми он только что был на недельном сборе высшего командного состава флотов Союза.
И, глядя на этот ужас, он тогда вдруг почувствовал, что это он сейчас там в этом аду, что это его тело, вывернутое наизнанку от удара о землю, пожирает огонь... И что это не он сам, а другой, похожий на него, стоит и смотрит на эти раскатившиеся, блестящие оранжевые апельсины – единственные, оставшиеся в живых. Но вдруг кто-то легкий и воздушный пролетел мимо, коснувшись его плеча: «Ты – жив!»
Заболело сердце. Миронов поморщился, приложил руку к груди, глубоко вздохнул несколько раз.
– Что?
– Ничего, ничего, – отняв от себя руку, успокоил он Тоську. – Всё уже прошло.
– Напугали.
– Много у вас друзей? – спросил он, неправильно поняв ее испуг.
– Знакомых много. И не поймешь, друзья они или нет.
– Осторожней надо быть. Ну и завести ангела-хранителя!
  – Как? Он же не кошка!
– А он приставлен к человеку с его рождения! Как родится, перекрестят его – и вот ангел рядом с ним всю жизнь. Крещеная?
– Да, – кивнула Тоська: она никогда не придавала этому значения. Но сейчас вдруг почувствовала в этом какую-то важность и, подумав, сказала: – Так те, кто писал доносы, тоже, наверное, крещеные. Скажут, что это их рукой водили, чтобы с ними самими не случилось ничего плохого…
– Нет, это не по-божески! Это уже дьявол их рукой водил, – покачал головой контр-адмирал и, бросив взгляд на свой погон, как-то смущенно сказал: – Что-то я не по чину разговорился…


«Кто же это из них мог написать?» – вспоминала Тоська лица знакомых. И, оставив в стороне разговор про ангелов и дьяволов, думала об этих доносчиках, как об обычных людях с обыкновенными человеческими пороками.
Может, кто на крючке?
Портной Иосиф, дамский угодник? Его всё менты тягали, не давали за границу выезжать. А потом вдруг стал «выездным»...
Или Лёня Пананский, который учась в Москве, диссидентствовал, был ярым антисоветчиком, а вернулся в Таллин и притих, устроился на государственную должность. И советскую власть и гадов-ментов костерит теперь только на кухне…
Или приятель-хиппарь в джинсах «нулевого облегания»? Тоже советскую власть не любит, а свободно ездит хипповать в Америку...
А может парень, который попросился к Кантору в подмастерья сразу после того случая с неудачной операцией ментов с «подсадной уткой».
Было так... В ювелирную мастерскую пришла скромная девушка, попросила колечко золотое починить. А с золотом частный ювелир не должен иметь дело по Закону. Она очень просила, чуть не плакала, больную бабушку вспоминала… Починил. Как только она ушла, в дверь с этим колечком ворвались менты. Умному Кантору удалось отбиться, сказал, что она – его любовница и мстит за что-то. В общем, у ментов – «Не п-полути-илось! – как сказал эстонец Рихо, друг Кантора.
Вот тогда и возник «подмастерье». Сидит, постукивает... молоточком...
«Кантор» – человек общительный, любящий и умеющий поговорить на любые темы. Так же любил поболтать и его дед, еврей-краснодеревщик из Киева. Договорился, что посадили. Потому что всегда рядом находится ничем не примечательный человечек, который всё слушает, запоминает и, постукивая молоточком, «постукивает» куда надо. Время прошло, а всё осталось так же…

***
 
А к Тоське как-то после программы в варьете на улице подошел молодой аккуратный парень и предложил взаимовыгодное сотрудничество. Она поможет ему, а он поможет «Кантору», чтобы тот мог спокойно работать. Это был опер из второго отдела КГБ.
– А как я помогу? Я доносить не буду.
– И не надо. Когда понадобится помощь, я скажу. А для начала не могли бы вы достать мне накладные усы и бороду?
– Для слежки? – Тоське уже было интересно. Как в кино.
– Да.
– Это и есть помощь? Конечно, достану.
И Тоська заказала в театре усы и бороду. И даже – бакенбарды. Сама заказ оплатила. Пусть Кантор спокойно работает.
Опер не обманул. Менты больше Кантора не трогали, хотя подмастерье всё стучал... молоточком. Тук-тук... Тук-тук-тук...
Однажды опер помог и Тоське. Это была противная история во всех отношениях! Тоська побывала в большом клубке сплетенных гадов...
Человек, представившись «оттуда», настоятельно попросил ее помочь. Провести вечер с одним человеком. «Это – важно!» Напомнил о мастерской, о Канторе. Решительность ее в разговоре с ним как-то пропала. Не поехать она побоялась. В номере гостиницы всё было целомудренно и по-домашнему. Зачем нужна была эта встреча, Тоська не поняла. Для затравки? Для шантажа? Черт ее знает! Человек «оттуда» привез ее и увез. В машине он как-то странно поглядывал на нее. Так смотрят на больного, чей неутешительный диагноз знают, а самому больному он пока неизвестен.
На следующее утро ее разбудил телефонный звонок. Уверенный нагловатый голос привычно назвал свою фамилию и должность. Потом мент поинтересовался, знает ли муж, где и с кем она была вчера вечером? И уже с угрозой в голосе добавил, что если она не хочет, чтобы он узнал это от них, и если сама она не хочет неприятностей, то нужно встретиться, или они сами вызовут ее для допроса.
– Я подумаю, – сказала Тоська. И тут же позвонила обладателю накладных усов и бороды, мол, помогай теперь мне...
– Деньги были в валюте? – страшным шепотом спросил он.
– Какая валюта! – возмутилась она.
– Слава те господи! – понял он по-своему. – Если бы в валюте, трудно было бы отмазать!.А так – сейчас разрулю.
И, действительно, разрулил. Больше звонков не было.
Потом он приехал к Тоське домой. Приехал таким Штирлицем. В темных очках, в накладных усах, бороде. И даже бакенбарды нацепил…Маскировался, чтобы не раскрыть своего агента.
– А человечек-то этот был не из нашей конторы! Ментов работа. «Палку рубили». Мелко работают. Вот у нас другие планы на тебя. Будем использовать твою красоту и твою экзотическую работу в варьете. Танцовщицы всех привлекают. В наших планах твое знакомство с нужным нам, влиятельным человеком. Шикарные рестораны, гостиницы, курорты... Драгоценности, меха... Адреналин от тайного задания... Деньги… – воодушевленно говорил он. Опер был молод и верил в то, что говорил. Верил в то, что от возможности такой роскошной жизни не откажется ни одна женщина.
У Тоськи похолодели руки и застучало сердце: неужели уже нельзя ничего сделать, чтобы отстали?
– Ну, как тебе такая перспектива?
– Вы предлагаете мне стать второй Мата Хари?
– Да! Да. У-уф... – выдохнул он так, что отклеился ус.
– Но у меня семья, дети малые… – от отчаяния врала она. – Я не могу их бросать.
– Да... – потускнел он. – Семья – это святое. Тоська знала, что он недавно женился, и жена ждет ребенка (обмолвился как-то сам).
– Но пожить такой жизнью... Неужели не хочется? Такая перспектива!..
– Мату Хари расстреляли! – срывающимся голосом, как будто речь шла о ней самой, сказала Тоська. – Вы о такой перспективе? Да и аксессуары шпионской шикарной жизни меня не впечатляют. А адреналин я каждый вечер получаю, выходя на сцену в стразах, жемчугах и страусиных перьях! – приукрасила она богатство своего костюма.
– Но есть еще такой аргумент, как деньги. За такую работу хорошо платят.
– Нет, извините. Я не хочу быть Матой Хари.
– Не хочется быть такой... роскошной авантюристкой, открывающей ногой любую дверь? Не верю.
– Меня учили, что в дверь надо прежде постучать.
– Да? – недовольно глянул он, но, не сдаваясь, применил еще один довод: – Только теперь на нашу помощь вы можете не рассчитывать. Мы помогаем тем, кто помогает нам.
Обращение на «вы» подчеркнуло теперешнее положение Тоськи.
– У вас ус отклеился! – сказала она, напомнив, кто ему помог с постижем.
Но он, поморщившись, уже отдирал усы и бороду, забыв про бакенбарды. Низко приклеенные, они растрепались, придавая голому лицу глупый кошачий вид. Маскировка была уже не нужна. Тоська не захотела стать второй Мата Хари. Ее теперь не надо скрывать. Она – уже не его агент.
Он ушел. И больше она его не видела.

***

Но после этого ювелирную мастерскую разгромили доблестные «менты», возглавляемые бравым главным ментом Жуховицким и устроили такой же разгром в их квартире. Они искали партию бриллиантов!
Обыском в квартире руководил опер Николаев. У него были острые скулы и жесткие черты лица. Потом Тоська увидит французский фильм «Багровые реки», и Венсан Кассель, играющий полицейского, в точности напомнит опера Николаева.
Понятыми взяли Соломона и толстую соседку-татарку из квартиры напротив. Хейки с подружкой закрылись у себя в комнате и сидели тихо, боялись, что к ним пристанут.
Соседка-татарка в пестром халате и в платке стояла у двери. Она всегда ходила в цветастом платке, накрученном на голове, и давала Тоське деньги в долг. Деньги у нее хранились в толстом маленьком кошельке и, когда она днем ложилась спать, клала его под подушку, откуда и доставала, выдавая несколько смятых бумажек.
Сейчас она смотрела на снующих по комнате ментов своими карими глазами и было непонятно, как она к этому относится.
Соломон стоял испуганный, но потом осмелел и с интересом наблюдал, как мент выгребает из бархатной шкатулочки соседки бижутерию: извлек свернутую ленту со стразами, развернул... Стразы, которыми она обшивала шапочку для костюма варьете, сверкали...
– Нашел! О, как придумали прятать! – обрадованно показал он старшему, руководившему обыском. – На ленту пришивают! Это они и есть... бриллианты? Да?
– Ну что вы... что вы... – встрял Соломон. – Это – стразы. Я в этом понимаю... Немного...
– Понимаете? Откуда? – повернулся к нему старший, и часовщик тут же умолк.
Обыск закончили уже под вечер.
Менты ушли и забрали Кантора с собой.
Тоська осталась одна в разгромленной квартире. Ей захотелось лечь, закрыть глаза и обо всём забыть. Но она заставила себя собраться и отправиться на работу. Вышла в коридор.
Из кухни тут же выглянул Соломон.
– Антонина, ты извини. Я тут с перепугу наговорил. Как будто кто за язык меня тянул. Не соображал, так испугался! Они еще придут?
– Кто ж их знает! Никто от этого не застрахован. К вам тоже могут… – сухо сказала Тоська и ушла, оставив Соломона в душевном смятении, сама не испытывая при этом никакого сожаления. «Жестокой становлюсь… Он же извинился. Надо было успокоить...» – пришли мысли на улице, и ей даже вернуться захотелось, но опять вспомнилось…

– Можно воды? – попросила она.
– Воды просит. Дать? – выглянул в коридор к Николаеву молодой опер.
– Ну дай, конечно! Чего спрашиваешь?
– Я так... для порядка, – смутился тот.
– Он правильно спросил! – подал голос Соломон. – Я знаю, что в стакане воды можно спрятать бриллианты. Они в ней не видны.
Татарка скосила на него глаза и поправила платок. Тоське показалось, что она покрутила пальцами у виска.
– Это вы к чему? – Николаев вошел в комнату.
– К слову... Только к слову... – занервничал Соломон.
– Дайте же мне, наконец, попить! – не выдержала Тоська.
Опер тут же вышел, вернулся со стаканом воды, посмотрел ее на просвет и протянул ей.
– Вот. Все бриллианты я и проглотила! – у нее еще хватило сил шутить. – Можно обыск заканчивать.
Вспомнила, и опять навернулись слезы. Возвращаться она не стала.

Внимательная Пяйве разглядела ее сквозь толстые стекла очков и, узнав причину заплаканных глаз, спросила: «И что искали?»
– Бриллианты, – сказала Тоська.
– Делать им не хер-ра…

***

Вот так, походя, разрушили дело, разгромили ювелирную мастерскую. Наверное, это было им приятно. Наверное, они испытывали удовольствие, какое испытывает мальчишка, отрывая крылышки мухе. Они разрывали бумагу с информацией о заказчике, в которую был завернут заказ, сбрасывая всё со стола... топча ногами... Не свое.
«Кантор» потом повесил на дверь мастерской объявление для клиентов, чтобы за своими заказами и по всем вопросам они обращались к менту Жуховицкому. И его телефон – крупно. Тот взбеленился от звонков...
И долго потом приходили за своими заказами клиенты к ним домой.
И Тоська ползала по полу мастерской и, как могла, собирала все бумажки с информацией о заказе, разбросанные отремонтированные очки, запаянные цепочки, сережки и кольца... Потом, извиняясь, отдавала приходившим.
А опер Николаев подружился с Кантором. И стал бывать у них в гостях, что вызывало гнев у бывшего диссидента Леонида Пананского, когда он встречал его у них дома. (А может, это он писал доносы и теперь просто боялся разоблачения при встрече с ментом: вдруг тот, что знает?)
А Тоська не могла понять, в чем причина этой дружбы. Но в фильмах иногда показывали подобные ситуации, и она примирилась с этим непонятным.

Когда менты «успокоились», за них взялись «конторские». Опять – очередной донос? Теперь они искали запрещенную литературу.
Кантору кто-то дал «В круге первом» Солженицына. Вернее, продал экземпляр перефотографированного запрещенного романа. Его тут же выпросил почитать приятель Юрка Лабковский.
Как-то вечером позвонили в дверь. Тоська испуганно посмотрела на мужа: «Менты?» Он пожал плечами, пошел открывать.
Вскоре из коридора послышались мужские голоса с извиняющимися интонациями. С такими голосами милиция не приходит.
В комнату вместе с мужем вошел приятель Юрка, а рядом, переступал с ноги на ногу, перепуганный мужчина в шляпе и расстегнутой теплой куртке. Под курткой был виден сбившийся галстук.
– Глеб, извини! – говорил Юрка. – Это всё отец! Я уже собрался тебе нести роман, а он...
– Поймите, я испугался! – объяснял Юркин отец дрожащим голосом. – Я испугался, что придут, увидят и посадят! Вы же знаете, что Солженицын... – он понизил голос до шепота, – запрещен!..
«И здесь Солженицын! Наваждение какое-то!» – Тоська обескураженно покачала головой, вспомнив Новосибирск.
– Зря вы, девушка, головой качаете! – глянул на нее отец Юрки, поправляя галстук. – Вы – молодые! Вы не знаете, как бывает!
– И где книга?
– Он ее сжег! – вздохнул Юрка.
Отец кивнул: «Да, испугался, сжег...»
– Ладно, – махнул рукой Глеб. – Не переживайте так.
– Спасибо! Большое спасибо! – отец благодарно кивнул и поспешил в коридор.
– Глеб, ты извини! – опять сказал Юрка.
– А отца-то зачем привел?
– Чтобы ты поверил.
Глеб похлопал его по плечу, провожая из комнаты.
– Слушай! А ты еще говорил, что у тебя есть эта, как ее... книга «Раковые яйца»! Можешь дать? – просительно сказал он, остановившись в дверях. – Я верну! Отцу не покажу!
– Юр, ну зачем тебе эта головная боль? Лучше смотри свои порники! – подтолкнул его Глеб из двери в коридор.
– О! У тебя есть что-то новенькое? – взбодрился Юрка, кивнув на шкаф, где у мужа стояла коллекция порнофильмов. «Созерцатели!» – усмехнулась Тоська.
– Ты уйдешь, наконец? – не выдержала она.
Глеб вытеснил приятеля в коридор и закрыл дверь.
– Что за «Раковые яйца»? – спросила Тоська, когда он вернулся.
– Он перепутал. Соединил «Раковый корпус» Солженицына и «Роковые яйца» Булгакова.
– Деньги-то за сожженную книгу отдал?
– Нет. 
– Почему? Он же взял у тебя книгу и не вернул.
– Ну, он взял, но сжег-то не он.
– И где здесь логика? – воскликнула Тоська и с горечью сказала: – Если бы ты знал, как мне все эти твои друзья-приятели надоели! И твои дела с ними!
– Ну всё-всё! – Глеб подошел к ней, приобнял, но как-то не крепко, не надежно.
– Всё уже позади.
– Ты уверен? – отстранившись, посмотрела на него она.

***

Тоська оказалась права. На следующий день к ней домой прибежал испуганный приятель-хиппи, противник советской власти. Прибежал и сообщил, что он только что из мастерской. Зашел в мастерскую, а там – серьезные люди из «конторы». Что-то опять ищут...
– Опять бриллианты?
– Нет, что-то запрещенное. Глеб просил передать, чтобы ты посмотрела дома, всё ли в порядке.
– Юр, на всякий случай, возьми с собой... – вспомнила она про гибрид «Раковые яйца», но не успела договорить.
– Не-не-не! – взвился хиппи, чуть из штанов не выпрыгнул. – Они сказали, чтобы я ничего из дома не брал! Они проверят! Я и так помог. Предупредил! Не каждый бы так смог!
И храбрый хиппи бросился прочь, только джинсы «нулевого облегания» мелькнули в дверях...
Через полчаса в дверь позвонили.
Открыл Хейки. С похмелья он был всегда злой и грубый. Ему сразу не понравились звонившие. Потому что они были трезвые, чистые и от них пахло парфюмом. Такие бутылку с собой не принесут.
– Чего надо?
– Соседку вашу, Антонину! – вежливо ответили ему.
Тоська была на кухне, жарила котлеты. Она услышала их разговор и насторожилась. Голос был незнакомый.
– Тонь, – заглянул на кухню Хейки, – к тебе из ментовки...
Тоська вышла. Перед ней стояли два аккуратных молодых парня, в черных костюмах и белых рубашках. «Не милиция»! Тоська уже их различала. Такие «шестерки». Она вдруг подумала, что так выглядел ее завидный институтский кавалер, музыкант и спортсмен. Его после окончания института тут же завербовали в областное КГБ. Как-то она увидела его на такой службе: в стайке одинаковых аккуратных черно-белых мальчиков он придерживал парадную дверь, куда входило важное пузатое начальство. Тоська встретилась с ним взглядом и сразу же отвела глаза в сторону, чтобы не конфузить его. Он не отвел. Наверное, он такой же «шестеркой» первое время бегал и выполнял дурацкие приказы... Как вот эти...
– Ваш муж просил отдать нам кое-что. Вы знаете что. Мы спрячем. Это в ваших же интересах!
Честнее глаз, чем у них, Тоська в жизни не видела.
– А кто вы такие? Я вас не знаю.
– Друзья! – предсказуемо ответили они в один голос.
– Вы опоздали, мои храбрые друзья. Вас опередили ваши друзья из другой конторы. Идите и доложите своему начальству, что вы задание завалили. Плохо работаете.
Сказала так Тоська и закрыла дверь.
Из комнаты тут же появился протрезвевший Хейки. За спиной маячила его очередная подруга. Предыдущая ушла от него в Тоськином плаще. Сняла его с вешалки, надела и ушла.
Они подслушивали.
Выскочил в коридор из своей комнаты и Соломон Маркович.
Смятенные чувства уже оставили его. Он был воодушевлен.
– Надо жить просто и честно, как живут все честные люди! Смотреть русское телевидение, а не «финнов»! Есть простую еду. Они придут, заглянут на кухне в кастрюлю: «Каша!» И уйдут! – нервно говорил он с интонациями Тоськиного свекра.
(Тот тоже, узнав про обыски, разозлился не на «конторских», а на их жертвы, то есть на сына с невесткой. И тоже сказал про кашу… «Надо жить, как все! Не деликатесы есть! Простую еду... Они придут, заглянут на кухне в кастрюлю: «Каша!» И уйдут!» Свёкра можно было понять. Он был напуган жизнью. Отца его, краснодеревщика из Киева посадили по доносу, когда кому-то понадобилась его хорошая квартира. Наверное и у Соломона Марковича была причина бояться…)
– А то и к нам придут! – проблеял Хейки. Подруга кивала головой за его спиной.
– Хейки, заткнись! Честные люди! Пусть лучше твоя краля плащ мой вернет! – крикнула Тоська и повернулась к Соломону, озвучив причину его боязни. – «Ка-аша»! А сами левые заказы принимаете!
Соседи исчезли.
А Тоська еще некоторое время рассеянно переворачивала котлеты, потом выключила под ними газ и ушла к себе. Стала думать. И посоветоваться-то не с кем. Не с Хейки же! Он вон тоже ошибся! «Люди» был не из ментовки, а «оттуда»! Тоська вдруг вспомнила, как недавно в компании журналистов, которые уже почувствовали себя свободными и независимыми от цензуры и органов, Михаил Рогинский-Копытин продекламировал:

Товарищ, знай: пройдет она,;
Так называемая «гласность»,;
И вот тогда госбезопасность;
Припомнит наши имена!

Журналисты, помнится, радостно заржали: «Конторы уже скоро не будет! Некому будет припоминать!»
Может, и не будет, но пока есть. Вот приходят, пугают: «никому... в ваших интересах...» Опять раздался звонок в дверь.
Хейки открыл. И тут же радостно заорал, кого-то приветствуя. Пришли собутыльники, принесли водку. Иначе бы он так не радовался. Галдя, они ввалились к нему, зашумели...
Живут же люди. Никого не боятся. Никому не нужны. Ни милиции, ни органам. А вот гениальный Кантор почему-то нужен. Он ведь не диссидент, не антисоветчик. Запрещенные книги читает? Так он человек начитанный, умный, разберется... Не все книги – литература. Чего к нему привязались? Хейки с друзьями вообще книг не читают. Опер сказал, что Кантор с «гнильцой». Скорее, это к Хейки можно отнести. Теперь вот и ко мне привязались. Я что, тоже «гнилая»? Одним словом, «логыки не ишши», как сказал когда-то Брежнев Райкину, когда тот пожаловался на глупость чиновников в области культуры.
Вот какая могла быть логика, например, в таком поведении «человека из органов», – вспомнился ей случай… Как-то она была участницей похода через Клухорский перевал. Закончился поход в Сухуми в доме отдыха. Купались, загорали, пели, танцевали… Как-то вечером группа, встав в круг, ритмично двигалась под Высоцкого: «вдох глубокий, руки шире...». Тоська шла мимо с утюгом, который взяла в администрации. Ее позвали танцевать, она поставила утюг в центр круга, чтобы не забыть про него, и заплясала с остальными...
К ним тут же подошел молодой человек в костюме и, остановив музыку, строго сказал, что танцевать с утюгом посередине нельзя. Потом он выяснил, что утюг поставила Тоська и велел ей пройти с ним для дальнейших выяснений. Они прошли в отдельный кабинет на первом этаже дома отдыха, и молодой человек записал ее данные. Про себя сказал, что он «оттуда», привычным жестом указав пальцем в потолок. Но Тоська была крайне молода, не испугалась и стала весело препираться. Препирались они долго. Тоська выясняла, вокруг какого предмета можно плясать... Приводила в пример разные: новогоднюю елку, костер… Наконец ему эти препирательства надоели, и он пригрозил, что если еще что-то подобное повторится, то про это будет сообщено по месту ее работы! Ну и где здесь «логыка»? Прав был дорогой Леонид Ильич!
Хейкины гости уже топтались на кухне. «Я же котлеты на плите оставила!» – вспомнила Тоська, но не пошла за ними. «Они их все равно уже сожрали».

Пройдет время, и «Кантор» сможет увидеть написанные на него доносы. Узнает, кто их написал. И не удивится.
А обученный им подмастерье откроет потом свою мастерскую по ремонту очков и будет, как ни в чем не бывало, работать.
Имя этого мальчиша-плохиша Володя Минаев.

***

Все эти события последнего времени с обысками, милицией, органами лишили Тоську спокойствия и уверенности. Она ждала неприятностей, которые должны были обязательно последовать и неминуемо «отравить им жизнь», как сказал всезнающий журналист Рогинский-Копытин.
Каждое утро она заглядывала в почтовый ящик: нет ли там писем с доносом и «разоблачениями»? Нет ли ее фотографий из варьете? Вдруг их определят как запрещенную эротику? – испуганно думала она.
На нее как будто морок нашел.
Но однажды в книжном магазине она увидела книгу прозы и стихов местной поэтессы, «нашей местечковой Ахматовой», как уважительно назвала ее издательница Валентина. Поэтесса, помнится, страшно обиделась.
Тоська полистала, прочитала кусочек прозы, споткнулась на первой тяжелой метафоре. Стихи поэтессе удавались лучше. На задней обложке была помещена ее фотография. Вывернув голову, она смотрела на читателя из-за своего оголенного полного плеча, которое переходило в оголенную зрелую спину, драпированную внизу шалью или какой-то одеждой.
Это, что же? Эротика больше не под запретом? Хотя это – скорее обнаженка, как сказал бы Глеб. Он в эротике понимает. Она пробежала глазами по книгам на полках. А вот еще! Обложка книги писателя Бролера. Сам монтирует обложки, вырезает из заграничных журналов голых красоток с арбузными бюстами. Был бы женщиной, вот так же, как писательница, разделся бы для рекламы своих книг…
И от этих ясных и трезвых мыслей морок у Тоськи прошел.
Она вдруг поняла, что теперь всем этим конторам будет не до нее. Пришло другое время. На ней уже не заработаешь ни денег, ни чинов.
Как сказал Глеб – все сейчас заняты внезапно открывшейся для них жизненной перспективой. Нищей и бесправной – для одних. Богатой и успешной – для других. Одним надо будет это осознать, другим – успеть.
Тоська так обрадовалась своему открытию, что даже не дала себе задуматься, какая из перспектив, обозначенных Глебом, ожидает их.


Умный Рафик

Инженер Маркус работал в местном ЖЭКе начальником эксплуатации жилого фонда района. Руководил отделом эксплуатации, вел приемы жителей, принимал жалобы от населения...
Душа от такой работы не пела. Душа пела, а вместе с ней и Маркус, только тогда, когда он играл на гитаре в созданном им самодеятельном ансамбле. Домашние и жена его увлечение не поддерживали, потому что были люди практичные и знали, что творчество, как хобби, денег не приносит, а от серьезного дела отвлекает.
Маркус так не думал. О своей работе в ЖЭКе он вообще не думал. А ведь эта работа была его капиталом. И надо было позаботиться, как его выгодно использовать, пока не подошло то время, когда можно будет оказаться ни с чем даже на такой должности.
А время к этому шло...
Когда ЖКХ либерализовали, то связи с начальниками были уже не нужны. Но Маркус об этом не думал. Он был человек увлекающимся и не деловым.
Вот и сейчас он был не на работе, а в нежилом фонде, в старом доме. Сидел в квартире молодой хозяйки, к которой испытывал симпатии. Молодой хозяйкой была Тоська. Это временное жилье он предоставил ей по большому блату на время ремонта их новой квартиры.
Квартира была новой – только по факту обмена. А на деле квартира была старой и засранной донельзя. В ней до обмена жила женщина Дадашева.
На кухне у нее стояла клетка с кроликами. Дадашева кормила их котлетами, которые приносила с работы. Она работала посудомойкой в столовой автовокзала. Кролики от этих котлет были огромными, как собаки. Только что не гавкали. Клетку она не чистила. Не было времени. Потому что в свободное время она выпивала со знакомыми. Закусывали они всё теми же котлетами. И квартира была пропитана кислым запахом бормотухи и резким запахом кроличьей мочи.
Чтобы обмен состоялся, Тоська с Глебом выплатила за нее весь ее полугодовой долг.
А наверху над квартирой Дадашевой была коммуналка с ванной. В коммуналке лучшую комнату с эркером занимал мент Гусаров с пьющей женой и двумя детьми. Мент от такой семейной жизни был постоянно злой и нервный. Мылись в ванной они так, что после каждой их помывки вода заливала квартиру Дадашевой. На потолке ее комнаты рыжело огромное пятно, масляная краска в одних местах на нем вздулась, в других отслоилась и висела лоскутами...
Жуткий вид! Да еще этот запах кроличьей мочи и винного перегара, пропитавший всю квартиру!
Маркус, как начальник ЖЭКа, пришел и начальственно осмотрел ванную наверху в коммуналке, потом прислал рабочих, которые пол в ванной наглухо забетонировали. Мент Гусаров счел это за унижение. И вслед за этим чувством возникла естественная классовая ненависть к въезжающим новым жильцам. Он увидел в них новый, ненавистный ему, класс богатых. Хотя сам он не бедствовал, но выпивающая Дадашева с кроликами была классово ближе ему и понятней.
  На свое новое местожительство Вера приехала с вонючими кроликами в нечищенной клетке.
И, когда утром, после ночной попойки, сосед Хейки вышел на общую кухню и увидел эту клетку, а в ней каких-то серых чертей, жрущих котлеты и подмигивающих ему, он решил, что к нему пришла «белочка»...
Но когда ему в нос ударил зловонный запах, заставивший даже его брезгливо сморщиться, он понял, что это – не «белочка»! Запах той «белочки», по сравнению с этим, был запахом амбры. Хотя он никогда не нюхал амбры в отличие от запаха «белочки».
– Кurat! – озверел Хейки и хотел спустить клетку с лестницы.
Но Вера не дала. Она распрямилась перед ним и произнесла слова, ставшие ключевыми и урегулировавшие их отношения:
– А ну, отошел! И руки убери! Я тебе тут – не Тонька!
И Хейки присмирел. Ушел к себе.
– Ну что? – спросила его сожительница.
– А ну ее! – сказал Хейки.
Гранаты у Веры были не той системы.
 
Сейчас Маркус принес показать Тоське кассету с записью своего первого выступления с ансамблем на открытой летней веранде ресторана. Ему очень хотелось похвастаться. Он вставил кассету в видик, и на экране заметалась непрофессиональная запись... Сначала он снимал дорогу, по которой они ехали в этот ресторан. Тоська терпеливо смотрела на скачущие пейзажи и слушала дурацкие комментарии его попутчиков. Маркус сначала смотрел с интересом, объяснял, где они едут, кто что говорит... Потом ему надоело, и он включил быструю перемотку...
– Это еще неинтересно... А... вот-вот... – нашел он нужное место. – Вот сейчас я... Вот я... Слышно только плохо!
Вот он крупным планом... ударяет по струнам. Сейчас запоет. Маркус напрягся... Смотреть на себя всегда немного стыдно. Никогда себе не нравишься, представляешь себя другим, получше, что ли... Он напряженно смотрел на экран.
Тоське было неинтересно, но она учтиво смотрела. Она была благодарна Маркусу за помощь, хоть и не безвозмездную.
Но не успел Маркус запеть с экрана, как раздался звонок в дверь.
Пришел Рафик, сосед из квартиры напротив. Маленький, чернявый татарин. Компанейский, разговорчивый, добродушный. У него – жена-эстонка и дочь. Дочь не любит своего отца нетитульной нации и считает его глупым. На выпускной вечер весь класс по традиции заказал кольца с сине-черно-белым эмалевым триколором, и она, на всякий случай, объяснила ему, что это просто цвет васильков и ласточек. «Ребенок мал – рукам тяжело, повзрослел – сердцу тяжело», – сказал на это Рафик. Он любит говорить своими пословицами. Иногда непонятными.
Сосед Рафик часто заходит в гости. Вот и сейчас он зашел посидеть, поболтать и уходить быстро не собирается. Маркус это понял и уже ненавидит мелкого татарина.
– Что это вы смотрите? – Рафик весело таращится на экран и смеется: – Кто это такой с гитарой?
Маркус не удостаивает его ответом.
– Это Маркус играет! – отвечает Тоська и добавляет, чтобы Рафик поуважительнее себя вел: – Наш домоуправитель.
Но веселый татарин знает, кто это. Бывал он в жилищной конторе, видел начальника. У него просто отсутствует чувство заискивания и угодничества.
 Басурманин, что с него взять!
– И у лягушки бывает возлюбленный! – говорит Рафик и смеется.
– Это ты про что? – спрашивает Тоська. 
Маркус выключает видик, выдергивает кассету...
– Потом досмотрим! И уходит недовольный и злой.
– Эх, Рафик, – говорит Тоська, – что ж ты человека обидел?
– Зато тебе хорошо! – хитро улыбается Рафик.

Когда пришло время больших возможностей по приобретению государственной собственности в личную, то самые деловые и умелые отхватили себе лучшее. Маркус, занятый своим музыкальным творчеством, опоздал, и ему достался невзрачный ресторанчик под арками в подвальном помещении. Жена злилась. Маркус же был доволен: теперь он мог посвятить себя игре на гитаре.
– Умеющему плясать и одной доски достаточно! – сказал Рафик на это.


 Кооператив


Капитализм пока не наступил, кооперативное движение набирало обороты. У бандитов и ментов опять появилась работа. И деньги... Кооперативы, образующиеся при чем-то, потихоньку выпивали соки государственной экономики.
Создавали кооператив два человека. Люди грамотные, образованные. Леонид Пананский и Кантор. Они писали Устав, а Тоська, приходя вечером из варьете, переписывала его  начисто, от руки. Потом Лёня перепечатывал его на машинке «Ромашка» у себя на работе.
Ювелирная мастерская была разгромлена бравыми ментами так, что Кантор не мог заставить себя снова начать там работу. Со временем бы начал. Но кооперативу нужен был юридический адрес. Им стал адрес мастерской.
Это было его большой ошибкой. У него единственного было свое дело, которое кормило. У Пананского и остальных, пришедших в кооператив, не было ничего: они были бедны, как церковные крысы.
Третий член кооператива был скромным молодым мужчиной по фамилии Назаратий, с дипломатом, в котором позвякивало что-то металлическое. Это были детали для серег. Он с женой занимался сборкой бижутерии. Это был их маленький бизнес. Детали они получали у хозяина, местного кооператора.
Целыми днями в ювелирной мастерской кооператоры перебирали и паковали маечки для продажи.  Вечером Тоська убегала танцевать в варьете.
Вскоре Кантор получил помещение для магазина. Маечки больше не паковали. Просто переставляли этикетки производителей на свои.
Кооператив пополнялся новыми людьми. Приходили знакомые и незнакомые. Мелким бесом влез, неизвестно откуда взявшийся интриган Гурович. Бес – мелкий, интриган – крупный! Приходящие быстро становились своими. Тоське это напоминало комсомольскую ячейку.
  Вот семейная пара Розановых. Командуют «Стимулом». «Стимул» – один из приемных пунктом  Вторсырья. «Сбор вторичного сырья – дело большой государственной важности»! Там производился обмен макулатуры на дефицит. Если сдать 20 кг макулатуры – получишь талон, купишь один том Дюма. Сдаешь еще – наклеишь в талон марку. И покупаешь второй том... Так можно было купить всего Дюма. А еще у супругов можно было по блату достать туалетную бумагу! За это их уважали.
Леонид Пананский очень любил быть первым! Он выучился в Москве на экономиста. Это давало ему право считать себя специалистом в кооперативном деле. И действительно, его знания пригодились. Именно он придумал менять этикетки производителей на свои. «Для этого не нужно иметь высшее образование! Здесь нужна только природная жуликоватость!» – иронизировал гениальный Кантор.
Однажды Леонид встретился с индивидуальным предпринимателем, умелым Гариком. Встретились два волка. Один – образованный, культурный, с грамотной речью; другой – не только без высшего, но и кажется даже и без среднего образования, не имеющий привычки к чтению и письму.  В слове «бухгалтер» он делал пять ошибок.
Но поразительно, что у них, таких разных, был одинаковый менталитет! Они посмотрели друг на друга и показалось, что шерсть на загривках встала дыбом... И что вот-вот... они  зарычат и бросятся друг на друга... Р-рр-рр... Зрелище!
Гарик был умный торговец. Такими раньше были купцы. Безграмотные, но считающие каждую копейку. Прибыль не упустят. В руководстве кооператива таких не было. Образование мешало. И желание обогащения выходило на первый план.
Эти годы – годы шальных денег.
И вот уже «сборщики бижутерии» присматривают себе дом для покупки. Пара из «Вторсырья» – квартиру в центре. А у Леонида Пананского появляется дача, купленная у портного Иосифа Рохельчика.
Туда, матерясь, везут надувную лодку его друзья, принятые им в работники кооператива. Матерятся потому, что больно это похоже на господ и слуг. Сам Леонид едет впереди на своей новой дорогой машине, показывая дорогу. Друзья – на старой машине с прицепом, где громоздится надувная лодка. Уже зреет классовое чувство ненависти к новым буржуям, с которыми раньше были равноправными приятелями.
На даче у портного Иосифа был затон. Там можно было плавать на лодке. Портной  продавал дачу, потому что собирался уезжать в Германию. Продал с выгодой для себя. И с Леонидом расстались полюбовно. Но когда Иосиф Рохельчик позже приедет в родной город из Германии и ностальгически придет на бывшую дачу, то его туда не пустят охранники. Прошла любовь, завяли помидоры!
Леонид так и не смог поплавать в лодке по затону портного. Лодка дала течь. Кто-то продырявил ее. Друзья-приятели, оказавшиеся у него в работниках?
Кооператив оказался тоже продырявленной надувной лодкой, давшей течь. Амбициями продырявленный. Один видел себя уже хозяином-миллиардером, другой – купцом-меценатом из пьесы Островского, бывший собиратель бижутерии с дипломатом – управляющим, в любой момент могущий занять место хозяина. Остальные старались соответствовать амбициям каждого.
Бес Гурович тайком ковырял в «лодке» крупным гвоздем и был готов заткнуть дырку своим телом, чтобы остаться на ней незаменимым спасателем.
Амбициозный Пананский всё-таки пробился в первые. И вновь пришедшие люди воспринимали его, как единственного хозяина.
Честолюбивый Кантор оставил их лодку и отправился в свободное плавание: занялся созданием танцевального театра.
Тоська была рада этому.
Общение с женами внезапно разбогатевших мужчин утомляло.
Жены уже соревновались друг с другом в дороговизне и количестве украшений. Совсем как княгиня Мария Павловна и императрица Александра Фёдоровна.
А ведь совсем недавно они были простые и тихие. Кто-то работал технологом на заводе, кто-то учителем в школе…
Кооператоры уже активно торговали в магазине, зарабатывали шальные деньги, богатели. И менялись…


Театр «Жако»

Хореографом в создаваемом театре попробовала себя Тоська.
У нее был многолетний танцевальный опыт в варьете. А искусству постановки танца она училась по учебникам и книгам больших балетмейстеров. Изучала режиссуру. Сейчас она искала идею для первого танцевального спектакля. И нашла!
Как-то проходя через двор старого дома, услышала из открытого окна звуки фортепиано. Кто-то играл «Собачий вальс: «Та-та-та, та-та! Та-та-та, та-та!» А в стороне дрались два кота. Рыжая кошка сидела неподалеку и большими зелеными глазами смотрела на них, изредка крутя головой и чихая от поднятой пыли: «Пчхи!..» Коты бились из-за нее. Бились намертво. Во все стороны летела шерсть! А из окна, не переставая, музыкальным сопровождением битвы за даму сердца звучал «Собачий вальс»! И сразу вспомнилось, что прототипом кота Базилио в исполнении Быкова в фильме «Буратино» был Луи Армстронг.
Придя домой, Тоська поставила кассету Армстронга, и в голове возникла идея танцевального спектакля про кошек. Она увидела его целиком. «Бейсин-стрит Блюз»! На джазовую композицию Армстронга!
Нужны были танцоры. Не возрастные прыгучие профессионалы с вывороченными ногами, не безгрудые балерины.
Уехавший балетмейстер Шура говорил, что варьете – это дело молодых, красивых, не замученных классами.
Она набрала маленькую группу молодых танцоров и стала одна работать с ними. И за постановщика, и за педагога-репетитора. Кантор придумывал костюмы.
Арендовали бывший пивной гриль-бар, «гадюшник» с тараканами. Хозяйкой его была заведующая «кустом» общепита по фамилии Ткаченко. «Гадющник», который входил в этот «куст», отремонтировали, тараканов выгнали.
 И возник театр!
Уютное помещение с небольшой круглой сценой, с поворотными зеркалами вместо кулис, с зелеными абажурами над столами, с зеркалами на стенах, уводящими вглубь пространство зала.
Ткаченко тут же почувствовала себя хозяйкой «крепостного театра». В зале у нее по советской традиции был бесплатный столик для «своих».
И театр начал работать.
И был настоящий успех!


 Артисты…

Тоська работала с молодыми артистами, но у нее оставалось ощущение, что они – какие-то совершенно другие – скоро и небрежно выращенные на полях перестройки с непонятными идеями свободы от всего.
Мотальщица, сбежавшая из цеха: «А надоело! И я просто взяла и не вышла на работу!» Не закончивший обучение балерун… И еще один, закончивший, со смазливой мордашкой, но никуда не распределенный и потому косивший от предстоящей службы в армии. Швея-мотористка, устроившаяся секретаршей по знакомству. Когда Тоcька услышала, как она в разговоре сказала: «Стул не взяден. Кот не покладен...», то  вспомнила из «Собачьего сердца» слова, сказанные про Шарикова: «Но как же он тогда служил в очистке?» Она прочитала эту повесть в журнале «Знамя». Такой же вопрос возник у нее относительно швеи-секретарши. Был еще один артист по имени Бяша. Звали его так из-за удивительного сходства с козлом: такой же белесый, с маленькой редкой бороденкой и вздорно упрямый! Чем он занимался до того, как стать артистом, было непонятно, но он был танцевален и очень артистичен.
Знаний у них не было. Воспитания тоже. На них действовало только одно слово: деньги.  Но Тоська, увлеченная работой, вдохновленная ею, старалась этого не замечать. Она видела их артистический и танцевальный рост и в нем с удовлетворением узнавала  плоды своего труда. Ей казалось, что общаясь с ней, они еще растут и духовно, и нравственно!

Но однажды случились гастроли их труппы...
Выступления  в цирке одного провинциального, но большого города организовали молодые парни, начинающие импресарио. Сейчас все занимались торговлей, даже в искусстве.
Тоську, как важного человека, поселили в номере-люкс недавно приватизированной и модернизированной гостиницы.
В большой комнате над круглым столом висела пышная люстра со множеством висюлек «под хрусталь», по стенам стояли шкафчики с посудой и хрустальными фужерами. В ванную комнату было два входа: из коридора и из спальни.
Тоська вдруг почувствовала свою значительность и даже пришли мысли о себе, как о человеке, достигшим жизненных высот. Это состояние длилось целый день и усилилось вечером, после успеха их выступления на арене цирка. Но ночью, когда она отправилась в ванную комнату из спальни и, не заметив трубу, которая с провинциальной простотой была проложена над полом перед дверью, грохнулась, ударившись головой о косяк – все мысли о своей значительности разом испарились.
На этих гастролях и проявились, как на лакмусовой бумажке, качества молодых артистов, которые Тоська не замечала раньше. Поведение артистов в жизни не всегда привлекательно, как в их образах в кино или на сцене.

И как яркий пример, вспомнилась ей одна ее давняя поездка на электричке…
Народу на перроне было много. Громыхающий поезд остановился, и она оказалась напротив дверей вагона. Они с грохотом разъехались, народ ринулся к ним, но на их пути оказались двое молодых парней, которые загородили проход на ступеньки и никого не пропускали.
– Сюда нельзя! Вход запрещен! Идите к другим вагонам! – зычными голосами, как со сцены, объявляли они. Тоську, которая была впереди, заметили.
– Артистка? – крикнул ей парень. – Давай, залезай!
Тоська поднялась. Сзади напирали, кричали... Но никто не смог пройти за ней. Ребята были крепкие. Тоська вошла в вагон и удивилась...
Вагон был полупустой. Пассажиры сидели просторно, по одному на лавке, некоторые задрав ноги. За ней втиснулись два парня, те, что не пускали. Они быстро сдвинули стеклянные двери и затянули проволокой дверные ручки.
– В каком вагоне ехала? – повернувшись, спросил один. Тоська пожала плечами. Ее за кого-то принимали. Как будто, за свою… Она не понимала, что происходит. Люди, ворвавшиеся вслед за ними в тамбур, дверь открыть не смогли и стояли приплюснутые к стеклу, недовольно разглядывая сидящих в вагоне пассажиров.
– А почему вы их не пускаете? – спросила Тоська. – Ведь здесь же есть свободные места! А они там зажатые стоят!
– Ничего. Постоят! – сказала одна женщина, полулежавшая на сидении. – Приедут домой и сядут. А нам выступать. Мы – артисты! А едем, как всякая шваль! Я вот –  заслуженная! Для вот таких, – она кивнула на тамбур, – и едем выступать.
Тоська оглядела остальных: может, кому-то неудобно за слова коллеги? Нет. Все были с ее словами согласны. Молодые парни тоже задрали ноги на спинки вагонных лавок. Тоська сидела на лавке лицом к стеклянной двери, к которой были прижаты люди. Детское лицо, лицо пожилого мужчины...
И она не выдержала. Встала и, распутав проволоку, освободила дверь, открыла ее.
– Проходите!
– Вот мерзавка! – воскликнула артистка, убирая ноги, потому что какая-то бабка с внучкой потеснили ее, усевшись рядом.

Тоська вспомнила этот давний эпизод после случая в цирке. Ждали конца репетиций цирковых артистов. Стояли за барьером манежа, смотрели, как работают циркачи. Тяжело работают. Несколько раз повторяя одни и те же сложные трюки, опасные высокие прыжки, тройные сальто...
– Учитесь! – сказала Тоська своим артистам. – Вот как надо работать.
– Ну нет... – фыркнула одна танцорка, крепкая и тяжелая, поедая булку.
– Ты бы не ела мучное. С тобой же трудно будет поддержки делать! – сказала ей Тоська. Та обиженно отвернулась. Танцор Бяша, балагур и мелкий пакостник, нашедший себя в характерных ролях, разговаривая с кем-то, уселся на барьер, спиной к манежу.
– Эй, парень! – крикнул ему гимнаст. – У нас не положено сидеть спиной к манежу. Встань, пересядь в кресло!
Бяша слышал, но даже не повернулся. Гимнаст подошел к нему.
– Ты слышишь меня?
– Слышу! И чо?.. – упрямо вздернул Бяша подбородок с бородкой и в этот момент стал совсем похож на вздорного, упрямого козла. – Чо ты мне сделаешь?
Нет, это было не упрямство, это было природное хамство.
Тоська подошла, поддала ему по спине, согнав с места.
– Извинись! – потребовала. Он со злостью отвернулся и ничего не сказал.
– Извините за моего артиста! – сказала Тоська гимнасту.
– Не повезло вам с артистом! – оглядел он щуплую фигурку Бяши и отошел.
– Выгнать бы тебя взашей! – в сердцах сказала Тоська.
– А выступать кто сегодня будет? Пушкин? – уверенно осклабился Бяша, показывая зубы, неровные острые, как у зверька. Сзади тихонько захмыкали. Тоська оглянулась. Стоящие за спиной артисты Бяшу не осуждали и были даже на его стороне.
«Мне не повезло не только с Бяшей!» – подумала она.



 Конец театра «Жако»

Они стояли, молодые и глупые, и дерзко смотрели на нее. В дерзком блеске их глаз на смазливых мордашках читалось: «Мы – в шоколаде в отличии от тебя!» Более глубокие мысли никогда не посещали их танцевальные головы. Но в глазах, нахально блестящих вызовом, проблескивал страх:
– А как подойдет? Чо-то говорить надо!
– Успокойтесь, мальчики! Я не только не подойду, я вас просто не замечу! Тоська равнодушно прошла сквозь них, двух бывших танцоров ее театра. Их плохо воспитали, не объяснили, что предательство – это плохо. И нет для их оправдания никаких смягчающих обстоятельств. Есть только их малодушие и отсутствие характера. А это для мужчины – непростительно!
Хотя какие из них мужчины! Хоть бы речь шла о жизни и смерти! Речь шла об обыкновенных, пошлейших вещах: деньгах! Даже не о самих их, а о их количестве. Стыдно начинать с предательства взрослую жизнь!
Поэтому Тоська их не заметила...
Мелко.
Плохим учителем был тот, кому они поверили и с кем нашли взаимопонимание их мелкие душонки!

Тоська помнит, как однажды холодным зимним вечером он позвонил во входную дверь театра. Он нажимал на звонок и заглядывал в маленькое квадратное окошко двери, «фейс-контроля», оставшееся от бывшего гриль-бара. Его лицо было обрамлено деревянной рамой. Он походил на шакала, прикидывающегося собакой, чтобы его впустили в дом. Шакала хитрого, трусливого... Как будто принюхивается... – успела разглядеть Тоська его широкие шевелящиеся ноздри и щетинистый ежик волос надо лбом, в котором угадывалась седая шерсть, пока швейцар с ключами поднимался снизу из зала.
У него была кривая неискренняя улыбка и уклончивый жесткий взгляд. Он просился служить. И фамилия опасная: Непомнящий... Чего – не помнящий? Родства, понятия чести, чувства благодарности? Чего?
 Зачем она его приветила, если увидела в нем нехорошее, нечеловеческое?..
А – пожалела…
Подшмыгивая широкими ноздрями, он рассказал про семью в другом городе, которую надо перевозить сюда... снимать квартиру... про жену – медицинского работника, про маленькую дочку... Ей стало его жаль, и она предложила ему работу педагога-репетитора.
Он стал работать в театре, привнеся в него не столько опыт танцовщика, сколько опыт талантливого интригана.
Заведующая «кустом» общепита Ткаченко и он, бывший танцор, владели искусством интриги в совершенстве. Набоков считал слово «интрига» красивым... Как сокровище в пещере. Нет не подходило это слово к тому, что построили они по отношению к Тоське!
Люди они были коварные. Хитрые и открытые к злым умыслам и поступкам. Опасность была заключена уже в общении с ними.
Коварство и интриги. Они сделали свое черное дело.
Они разрушили театр и Тоськину работу. 

Пройдет время и однажды в ее квартиру позвонят. Молодой человек протянет ей записку. «От Ткаченко!»
Уверенным размашистым почерком Тоське сообщалось, что она может приобрести назад помещение, в котором работал ее театр. Предлагалась встреча в этом помещении. И в конце приписка: «Обид не помню!» Курьер ждал ответа у двери.
– Что значит – приобрести? Сначала из самолюбивой обидчивости отобрать отремонтированное и работающее помещение, наплевав на договор, а теперь, не справившись с работой в нем, предложить приобрести назад? Как это называется? А может, ей просто стыдно? Такое тоже бывает… – как всегда пришли оправдательные мысли, за которыми Тоська не заметила самодовольный тон приписки: «Обид не помню!»
Согласилась встретиться.

Они спустились в зал... И Тоська ахнула!
Всё здесь было разломано и выкорчевано… С корнем была выдернута и выброшена уютная круглая сцена с паркетным полом, с вращающимися зеркалами-задниками и удобной гримеркой внутри...  Не было прожекторов, софитов... Выброшены столы, сорваны зеленые абажуры над ними... Разбиты зеркала на стенах…
Тоська остановилась, замерев и пробуждаясь от наивной надежды возврата к прежней работе... Выступили слезы...
Вандалы! Ради чего разрушили? Что вы создали взамен?

Наблюдательная Ткаченко тут же почувствовала перемены в ее настроении.
Она поняла, что привела Тоську на кладбище ее надежд?
Нет. Нет. Нет. Опять Тоська приписывала ей человеческие чувства.
Она просто поняла, что впарить товар не удастся. Это было не раскаяние, а огорчение от несостоявшейся торговой сделки.
Ткаченко повела Тоську в соседнее помещение и показала сложенную штабелями новую керамическую плитку.
– Вот! Завезли! Можно стены ею облицевать! И на полы положить!
Ткаченко говорила что-то еще, а Тоська смотрела на ее одутловатое лицо, на черные полуокружья и мешки под глазами и думала, что у нее должно быть больные почки и ее мучают сильные боли.
И в этом, единственном, в отношении Ткаченко, Тоська не ошиблась.

Она шла домой. Перед глазами все еще стоял разрушенный зал и Ткаченко-«леди Макбет» местного разлива, так же обуреваемая страстью власти, стремлением возвыситься, выдвинуться несообразно ее заслугам, подчинить себе других. Чем-то Тоська дала ей понять, что не подвластна ей и не будет ее полного подчинения. И тогда она отомстила, убив всю Тоськину работу. Убив ее...
И еще Тоська подумала, что она должна была возвратить курьеру эту записку с ее припиской: «Обид не помню!», приписав внизу: «А я помню!» Чтобы он передал ее Ткаченко. И никуда не ходить, и не видеть своего унижения...

А ведь был театр!
Уютное помещение с небольшой сценой, с зелеными абажурами над столами... Зеркала на стене, уводящие вглубь пространство зала...
И маленькие танцевальные спектакли, поставленные Тоськой. И дань мировому направлению – сокровенной эротике. Полуобнаженные молодые тела... затейливо заплетенные на них жемчужные бусы, флер коротких остро торчащих в стороны пачек, маски и костюмы из поролона сказочных существ...
Чистое наслаждение.
Красота, искренность молодости, опрятная эротика танцевальных движений, трогательно-женственных поз, тонкий орнамент поддержек и неханжеских прыжков в победительном танце, где подпрыгивают мячиками девичьи груди...
На сокровенное налетели столичные журналисты. И ничего, кроме голых тел, не увидели. Их интересовала «клубничка»!
– А как это вот так – без лифчика?
– А это сами такие развратные, или заставила нужда, нужны деньги, чтобы лечить маму и купить младшему брату «Чупа чупс»?
– А в детстве вы ведь не думали, что вам – вот так придется? О чем вы мечтали? О светлом? – интервьюировали журналисты «Комсомольской правды» артисток, недавно научившихся танцевать и впервые вышедших на сцену, где шероховатость их движений спасала искренняя уверенность молодости, культура постановки танцев и культура музыки.
Кто поглупей – от такого внимания чувствовали себя настоящими «этуалями» и даже начинали иметь свое мнение относительно театральных костюмов: «На них руководители экономят!»
Им, молодым и необразованным, не дано было увидеть настоящего.
А образованным журналистам? Их ограниченность тоже не дала увидеть главного.
А может, Тоське только казалось, что было главное? Не дань сегодняшнему дню, не сиюминутное, а относящееся к вечным ценностям?
Нет, не казалось. Только вокруг были слепые и глухие!

Какое неудачное время пришлось на ее труд творца!
Противное, мерзкое время. Время предателе. Даже те, кто не хотел предавать, были вынуждены это делать.