Афрасиаб

Эпиграф:
Эстетическое и этическое — два плеча одного рычага: насколько удлиняется и облегчается одна сторона, настолько укорачивается и тяжелеет другая. Как только человек теряет нравственный смысл, так он делается особенно чувствителен к эстетическому. Лев Николаевич Толстой

Каково сопряжение этического и эстетического в человеческой душе, как эстетическая утончённость влияет на нравственность (мы говорим здесь о религиозной этике, которая имеет своим основанием совершенно иные принципы, чем общественно-политическая мораль, и которую без конца путают и смешивают с последней)? Да никак. Само по себе чувство прекрасного, восприимчивость к гармонии мiроздания может стать инструментом религиозного поиска, духовной жизни, приближения к Богу на пути нравственного совершенствования, но только в том случая, если над ней стоит ум, обладающий даром духовного рассуждения или, по крайней мере, совесть, исправляемая по Заповеди. Без этого условия художественный талант и чуткая эстетическая образованность скорее уж повлекут за собой снобизм, превозношение возгордившейся души, ощущение принадлежности к культурной элите и чувство превосходства над профанами, необразованным большинством, чем станут причиной благоговения перед тайной жизни, необъятностью вселенной и непостижимостью её Творца и источником любви к своему ближнему и всей твари (Могу добавить ещё, что чтение книг и теоретические познания могут предложить лишь образы совершенства, не делая чтеца и знатока обладателем добродетели, подобно тому, как отражение поверхностью пруда летящих в вышине неба облаков, сам пруд к небу не приближает). Отчего столь невысокое мнение о существе человеческом? От знания его истории, от познания собственной склонности ко греху (злу) и, главное, из сообщаемого Библией факта о грехопадении человека и его доныне жалком пребывании в означенном состоянии. Не стану обращаться к примерам всем известной истории нашего рада в её великих представителях (каждый советский и постсоветский школьник знал и знает, как любливал послушать Бетховенскую «Аппассионату» вождь мiрового пролетариата ради отдохновения от трудов праведных, или что Нерон был одержимым манией славы великого актёра и музыканта), но вот случай из собственного опыта привести хотелось бы.
 
Дело было в Самарканде. Заканчивался сезон археологической экспедиции на Афрасиабе, организованной Сорбонной и возглавляемой «без пяти минут» академиком Полем Бернаром (ныне покойным). На завтра должен был состояться отъезд Клода, профессора не помню какого Бельгийского университета. Нас оставалось уже человек десять или даже восемь. Жили мы в недостроенном доме в Багимайдане, кишлаке под самым Афрасиабом, а Поль и другие французы на квартирах по соседству, на окраине города. Мы накрыли у себя пиршественную трапезу, украсив саманные стены комнаты яркими местными тканями. Стол соорудили из двери, положенной на раскладушку. Пол устлали спальниками и коврами, стульев, соответственно, не было, предполагалось, что гости на симпозиуме будут возлежать вокруг обширного низкого стола. Готовили угощение Ольга Иневаткина, начальник российской части экспедиции, и Елена, жена Сергея, одного из рабочих, занимавшаяся нашим бытом и на раскопе, кажется, не появлявшаяся. Да, ещё Cecile, пышноволосая и не менее пышногрудая, высокая, статная, смуглая, с совершенно невероятными формами студентка Поля родом из Марселя, если не ошибаюсь, но, во всяком случая точно, что с юга Франции. Одним из блюд была какая-то сногсшибательная по-восточному острая закуска (не икра, может быть, что-то жареное?) из баклажанов, творение Ольги, москвички, родившейся в Ташкенте. Этот шедевр мы заворачивали в тончайшие пресные блины невообразимого размера, которые Cecile напекла на тефлоновых сковородках и именовала их, кажется, tartine, tartelette, или как-то так. Море вина «Узбекистон», сладкого, пряного, густого и тяжёлого, горы фруктов, овощей и зелени, нон – хлебные лепёшки, и прочие яства, обильные и не чересчур изысканные. Музыкальное обеспечение вечеринки взял на себя сам Клод (Claude), и совершенно напрасно, ибо это послужило поводом к непрерывному потоку неисчислимых едких острот и приколов, который низвергли на него maitre Paul со своим другом фотографом Ги (Guy), гнусного вида типом, – откровенный, легальный gay, может быть он и не казался бы мне столь гнусным, не знай я, что он педик, – появившимся под занавес проекта и вызывавшим у меня чувство физического отвращения. Была ли на проводах Клода Marianne, юная жена главного архитектора Парижа и тоже студентка Поля, владелица семи (!) верховых лошадок, гандболистка, красавица, наша с Андрюхой непосредственная начальница и предмет нашего же тайного восхищения, в присутствии которой мы впадали в транс и томительное мление, – уже не помню, но вроде бы и она ещё не уехала.
 
(Поль выделил ей собственный маленький раскоп – древняя печь для обжига керамики и ещё что-то, какое-то помещение для архаического производства - и приставил к ней двух «опытных» рабочих в лице нас с Андреем; за предшествующую зиму она выучила, насколько смогла, русский язык, и этот её «плохой русский», да ещё «грязные» французские ругательства на её нежных пухлых устах, имевшие употребление наравне с нормированной лексикой у всей демократично-высоколобой зарубежной части экспедиции, исключая Клода, которыми они безо всякой меры щеголяли, стали для нас с Андрюхой источником беззлобного веселья и постоянного подтрунивания над нашей мягкой нравом, роскошной телом и легкой в грациозных движениях богиней, потому что нам, как двум пятиклашкам, чем-то требовалось прикрывать своё смущение перед очаровавшей суровые северные души «жительницей Олимпа» – кстати, наше увлечение прекрасной парижанкой было столь очевидно, – ибо мы могли думать и говорить только о ней, пусть и в тщетных потугах скрыть влюблённость за насмешкой, – что Андрюхина Марина изрядно ревновала и непрестанно негодовала на нас по этому поводу, и справедливо. Впрочем, ныне свою причастность к тогдашней эйфории Ань не признаёт.)
 
Клод решил, что sound’ом для стилизованной под знойный восток гулянки вполне может стать его любимая рок-опера (что-то розово-сладкое на французском языке), совершенно не приняв во внимание снобизм своих коллег. Внешностью Клод напоминал Алена Делона, а психологическим портретом смахивал на «лузера-ботана» из какого-нибудь америкосовского комедийного сериала или на персонажа Чарли Чаплина, который непрерывно попадает в нелепое положение по своей природной неуклюжести и застенчиво-рассеянной неловкости. Экспедиционные женщины бальзаковского возраста были от него без ума, особенно Люся из Таллинна (или Риги, или Каунаса, или Вильнюса?) – она, кстати, тоже присутствовала на банкете (весьма подходящее по словарному значению название для нашего мероприятия, см. «Словарь иностранных слов»), однако к кухне у неё был весьма ограниченный допуск, ибо она числилась нашим штатным поваром, и мы уже до сыта наелись её стряпнёй, особливо кашами, которые она варила нам по утрам и немилосердно их каждый раз жгла, зане предпочитала вздремнуть лишних полчасика на утренней зорьке, пока в котлах булькает, вместо нудного стояния возле и тщательного помешивания.

Другой поклонницей скромного обаяния буржуазии, излучаемого аурой Клода была представительница местной (поскольку проект составляли три участника: Россия, Франция и Узбекистан) исторической науки Надия (?), дочь фрейлины последнего китайского императора и какого-то комиссара, подобравшего её, на улице то ли в Харбине, то ли в Нанкине, помиравшую от голода (она даже ходить толком не могла, ибо ножки у неё были по пекинской моде внутреннего города отформованы ради особого изящества специальными котурнами, а в багаже её жизненно полезных знаний обреталось лишь обучение традиционной медицине, разным изысканным художествам и придворному политесу). Я тоже входил в fan-club приверженцев мягкой бельгийской интеллигентности молодого профессора, питавших к нему симпатии, бескорыстные или не очень. Поэтому застольный юмор и насмешки французов в адрес бельгийца вызывали во мне чувство протеста и неприязни, усугубляемой фактом нетрадиционной ориентации фотографа. Казалось немыслимым, что люди из самой верхушки научно-культурной элиты могут не то чтобы позволить себе проявлять, но даже иметь потребность в унижении собрата, тем паче столь безответного, абсурдно интеллигентного как Клод. Это зрелище значительно повредило тому пиетету, с которым я относился к Полю и который ничуть не пострадал даже тогда, когда мы с Андрюхой тащили его из ресторана, где народ упился по поводу благополучно завершившегося приезда какай-то там комиссии ЮНЕСКО или вроде того.
 
Этот приезд, или инспекция, или посещение, – Бог весть, что это было, – и послужил поводом к нашему знакомству с Полем. Мы гостили у Ольги в Самарканде, проездом в Термез. Я, Андрей Зубань и Вовец Лампасов ехали с Тиграном Мкртычевым и Борисом Яковлевичем Стависким на Кара-Тепе – это «до» мусульманский буддийский комплекс, раскопки которого на берегу Амударьи под старым Термезом, за колючей проволокой погранотряда, возле гробницы /мазар/ Хакима ат-Термези Ставиский начинал ещё лет за тридцать до того и несколько сезонов назад возобновил. А у Поля – аврал, «смотр» чиновников от культуры, на раскопе бордель (bordello / bordel a qu), рабочих «ёк», а тут мы нарисовались и в два дня – с благословения своих хозяев – навели ему марафет по высшему разряду. Он нас возлюбил, хотел сразу купить, но Тигр не продал, тогда он зафрахтовал нашу банду на следующий сезон (опрометчиво предложив приезжать с «приблудой» по собственному усмотрению, чем мы с Анем и воспользовались, прикатив через год со «чады и домочадцы»). Я копал с ним несколько лет, отношения у нас были очень нежные, Поль на раскопе всегда держал меня возле себя, зимой прислал мне матпомощь, и меня даже прозвали его «любимой женой» – в значении «правой руки», а не супружеских отношений – повод дал я сам, пошутив как-то, цитируя «Белое солнце пустыни» (когда кто-то озвучил тему, заметив эту привязанность), что Поль «назначил меня любимой женой», – по смыслу реалий дореволюционной Средней Азии это означало должность старшей жены в гареме.
 
Унылый вид несчастного, осмеиваемого Клода растрогал бы даже саблезубого тигра или какого-нибудь штандартенфюрера SS, но захмелевшие снобы предавались безудержному веселью. Сальная физиономия Ги вызывала у меня мрачное желание запустить в неё какой-нибудь снедью, а за Поля я испытывал такую великую неловкость, смешанную с чувством стыда, будто я и сам был соучастником этой, казавшейся мне низкой и недостойной буффонады (веселухи). Сильно раздражало и то, что Поль был запанибрата с мерзким Ги, в союзе с которым потешался над милым незлобивым неудачником Клодом. Этот диссонанс тонкого эстетического чувства и полной этической нечувствительности, поразивший меня лет двадцать тому назад, до ныне остаётся для меня в некотором роде загадкой – умом понимаю, что такие вещи суть «норма» падшего состояния человеческой природы, но для души такой контраст воспринимается как нечто обидное и унизительное.

04.12.2011