Вторая дочь

      Лукьянов стоял перед громадой своей организации. Гранитные ступени, ведущие ко входу и вид этого исполина, своими стенами, разных стилей расползшимися вправо и влево, а затем поворачивающими за угол и охватывающими целый квартал городской территории, беспокоили его. Сколько он здесь работал его всегда удивляли размеры и непоколебимость этого здания. Протекали потолки, заливало подвалы, кособочились и проваливались гранитные ступени, у которых он стоял, перекраивались внутренности, но все сооружение или, как нынче говорят, весь комплекс сооружений, поплевывая на время, не только не думал ему уступать, но и шагал с ним в ногу, умудряясь отхватывать новые квадратные метры у городской власти.
      Незыблемость эта приводила Лукьянова в смятение. А сегодня раздражала. Что он перед ней? Какое этому чудовищу дело до его забот и сомнений? Что он спал, например, сегодня четыре часа, и от того в ушах его нудно звенит, а реальность воспринимается словно он смотрит на нее со стороны.
      Однако, мастодонты вымерли. Никто не может сказать наперед, что уходит, а что остается.
      «Да… перебрал. Зря я так. Да и не шло под конец», - оформилась мысль в вязкой голове Лукьянова.
      - Юрочка-а!.. У тебя столбняк? Пора на службу.
      Женская фигурка миновала Юру справа, повернула головку, очаровательно улыбнулась и, бедрами демонстрируя независимость, пошла ко входу.
      - Привет, Людок! – пришел в себя Лукьянов.
      Люда чуть обернулась, с любопытством, не забывая, однако, про кокетство, посмотрела на него и ехидненько произнесла:
      - Фу… Юрик! Какой же ты… У нее не оказалось бритвы?
      «Господи!.. У этой одно на уме»- подумал Юра.
      Он сполоснул лицо в туалете, но это, похоже, не помогло. Глаза в зеркале выражали не то возбуждение, не то желание уснуть.
      - Что, не свежая водка попалась? – сострил его сотрудник Женька Вяземский.
      Не отвечая Юра стал налаживать чайник
      - Тю,..  сахарина нет.
      - Сходи к девочкам, они тебе дадут, - ухмыляясь предложил Женька.
      Юра направился к соседям. Когда же ему слинять с работы? Его злило, что он ничего не узнал с утра, что голова не соображает, а работы сегодня полно. Вечные накладки! Но главное, главное – почему он ничего не выяснил утром? Что с ней? Пора бы уж.
      - Привет, деички! Сахаринчика не найдется?
      Юра излучал обаяние. Глядя на него уже не чувствовалось, что он почти ночь не спал, что в голове его тяжесть и кто-то маленький, но настырный продолжает упорно долбить по вискам.
      - О!.. Ну ты даешь!.. – изумилась Люда. – Юлька, ты не представляешь какой он был чумовой с утра. А теперь поди ж ты – опять готов.
      - Юрик, неужели это про тебя? – спросила Юля.
      - Да слушай ты ее! Это приснилось ей – Юра из тумбочки достал сахарницу, отсыпал из нее.
      - Сильно мнишь о себе, чтобы мне сниться. Интересно, что ты жене сказал? Что дежуришь?
      - Юрик, а как ее зовут? Она лучше нас? Мы ее знаем? – Юля тоже увлеклась столь интересной темой.
      Юра загрустил. Хотел ответить им, но нужные слова не нашлись и побоявшись, что может обидеть другими, молча, под дружный смех, вышел.
      - Какой же он все-таки бабник, - отвечая своим мыслям тихо сказала Люда.
      - Тебе-то что? – Юля взглянула на коллегу.
      - Мне?.. Да нет, мне ничего
      - А потом, откуда ты взяла, что он от кого-то?
      - Так по нему же видно!
      Когда Лукьянов вернулся к себе, его позвали к телефону.
      - Да, - Юра прижал трубку к уху, та, голосом тещи спросила:
      - Ну что, Юра? Ты был?
      - Конечно.
      - Ну и что?
      - Да ничего. Сказали, что не родила еще.
      - Да… И я звонила. Мне тоже сказали, что не родила. Я, правда, подумала, может ты еще что-то знаешь. Ты во сколько был?
      - Как из дома выехал. Часов около восьми.
      - А… Я-то звонила в девять. Ты поедешь еще?
      - Конечно. Не знаю, правда, когда вырвусь. У нас тут… Знаешь, когда надо, то вечно нельзя.
      - Ладно, ладно. Успокойся. Ты-то как? Что так поздно вернулся? Такая ли необходимость?
      - Да ничего.
      - Как ничего? В три часа приехал. Совсем не спал.
      - Надо же ко второму ребенку готовиться
      - Ох… и зря ты так надсажаешься. Всех денег все равно не заработаешь
      Юра замолчал. Разве объяснишь, что, конечно же, не в деньгах дело. После паузы теща продолжала:
      - Ну все. Пока. Я еще позвоню.
      - Не, не надо. Я же смоюсь.
      - А, поняла. Ну все, пока.
      - Давай.
      «Как же нам его назвать? – думал Лукьянов, осторожно трогая по не чищенной, в ледяных колдобинах дороге. – Севой? А может Георгием или Денисом? Всеволодом? Это получится Всеволод Юрьевич. Тяжеловато вроде. Денис Юрьевич?.. Вроде через чур модно. Как же? Георгием? Значит будет Жориком»
      Юре живо вспомнился Жорик-фарцовщик, приятель по институту, и он увидел своего сына тоже фарцовщиком. В дымчатых леннонках, прислонившегося к ярко красному «Форду», в рубашке, расстегнутый ворот которой открывал мощную шею с золотой цепью. Юра хмыкнул, крутнул головой и весело пустил мутный мартовский веер из-под колес прямо на встречную машину. Та ответила тем же. Юра на обиделся, хотя грязная вода попала ему на брюки через приоткрытую форточку.
      Сейчас он все узнает. Наверно уже известно. Пол двенадцатого. Обычно рожают либо ночью, либо ранним утром. Что же рожать днем, когда все на рабочих местах? Только вот какое имя сыну дать? Он опять увидел его, своего сына, на этот раз сидящим справа. Они гонят в деревню, строить дом, а потом еще и баню. Сын помогает ему. Здорово!
      Вестибюль роддома был ему уже знаком. Против дверей, под огромной, во всю стену мозаикой, олицетворяющей вечность жизни в виде здоровенной, совсем не романтичной бабищи с пухлым младенцем на руках, красовалась стойка, наподобие тех, что бывают в барах. Вместо бутылок за ней находилось существо в белом неимоверной толщины. Громадному туловищу диссонировала круглая головка, словно от другого человека, с коротко остриженными, черными, как южная ночь, волосами в мелких завитушках и отчетливыми усиками на опять же круглом, но грубом лице. Этой утром не было. Эта сразу же не понравилась Лукьянову. Не то, чтобы не понравилась, а вызвала какую-то боязнь. Такие тетки гармоничны в вино-водочных магазинах, а здесь к ней подходить страшно, не-то что спрашивать про близкого человека. Юра взял от дверей влево, к доске, на которой выделялся заголовок: «Поздравляем!»
      Там его тоже поздравляли. На вощеной карточке с оттиснутой красным девочкой значилось: «Уважаемый тов. Лукьянов! Поздравляем Вас с рождением дочери! Рост 52 см, вес 3,400 кг».
      Юра вертел карточку в руках и никак не мог постигнуть, что она адресована ему. Может это другого Лукьянова касается? Он перебрал все остальные. Фамилия Лукьянов больше не встречалась. Вероятно, это все же ему. Но при чем здесь дочь? Должен быть сын! У него уже есть дочь. Ольга.
      Он решил подойти к «торговке». Как же так?.. Но та ему безразличным, как и полагалось при ее работе, голосом повторила то же, что значилось в «поздравлении». Добавила еще, что Лукьянова Марья находится в 9 палате, второй этаж.
      Глупость какая-то… Лукьянов вышел на улицу и долго соображал, куда выходят окна 9 палаты. Ничего не решив, обогнул роддом. Там возвышался пригорок, на котором не меньше дюжины человек на разные голоса кричали одно и тоже: «Как дела?.. Как он (она) выглядит?.. Как себя чувствуешь?.. Что принести?..»
      Юра все же вычислил окно 9 палаты и бросил в него камушком. За стеклом появилась женская фигура, накрылась одеялом и высунулась на улицу.
      - Простите, Лукьянова у вас? – робко спросил Юра.
      - Да, здесь. Ей, правда, вставать нельзя, - фигура откачнулась обратно в помещение, посмотрела куда-то в бок, затем возникла снова: – ну вот, встает.
      Юра ощутил свое сердце в глубине себя. Почему нельзя вставать? Хотя, может так и нужно. Что мы знаем?.. Он тут же вспомнил про сумасшедше низкий гемоглобин у Маши перед родами. «Господи!.. Что там еще?»
      В окне возник кокон с лицом Маши. Второй этаж – этаж не высокий, да еще пригорок. Лицо ее оказалось близко. Юра увидел его, знакомое до мелочей, но теперь какое-то серое, с темными полукружьями под глазами и почему-то кажущееся чужим. У него зазнобило в носу. Это ее старание казаться бодрой. Он молчал, потирая переносицу и пытался разглядеть то, что она могла ему не сказать. Маша тоже молчала и только улыбалась. Сначала хоть и с усилием, но все же бодро, а затем незаметно в улыбке возникла печаль. Юра почувствовал, что стало жарко.
      - Как дела?
      Маша глубже улыбнулась. Рука ее непроизвольно поправила и без того закрученное одеяло.
      - Хорошо. Не волнуйся.
      Легко сказать. Они опять замолчали. Совместно прожитые семь лет растворились в прихлынувшем чувстве. Он явственно ощутил тот далекий уже май, когда назавтра им сдавать экзамен, а они не только о нем, но и о людях, мимо которых проходят, совсем не думают и не замечают их. Ее рука в его руке и бездна толкущихся слов, но нет смелости, да и смысла их произносить. Вот только беспокойства тогда не было.
      - Когда?
      «Хотя, что я спрашиваю?»
      - В девять утра, - пришел ответ сквозь виноватую улыбку.
      Юра вспомнил, что в девять он зубоскалил о сахаре. Стало стыдно.
      - Тяжелей, чем в первый раз?
      Маша помолчала, затем сказала:
      - Ты волновался? – пауза. – Все нормально.
      Еще бы не волноваться. Они опять замолчали. Сколько хочется сказать, а еще – тронуть рукой ее щеку.
      - Ты расстроился? - Маша перегнулась через подоконник, чтобы ближе видеть его лицо и опять виновато улыбнулась.
      - Из-за чего?
      - Ну, что девочка.
      Так вот она откуда, виноватая улыбка. Он совсем забыл о ней, о второй дочери, из-за которой вся эта кутерьма. Ему опять стало стыдно. Почему она думает, что он недоволен ею? Разве в ней дело?
      - Да что ты! Ерунда какая…
      - Не расстраивайся, Юр. Что ж теперь.
      - Да что ты! Откуда такие мысли?..
      Внезапно Юра услышал, что женщина рядом кричит на третий этаж, и, видимо, уже давно, чтобы Нина отошла от окна, а-то застудится. Юра тоже засуетился, замахал руками и закричал Маше, что все, хватит, ей пора в койку.
      За три часа, что Юра отсутствовал, организацию его ничто не потрясло, и никто сначала не обратил внимания, что он выставил на стол два торта с каким-то кульком, в котором угадывались бутылки шампанского. Только когда он сказал, чтобы ребята сдвинули столы, Вяземский спросил:
      - Ты чо?.. Чо отмечаем?
      - У меня сегодня дочь родилась. Вторая.
      - Вот это да!.. Поздравляю!
      Вокруг загалдели.
      - Что ж ты бракодел такой?
      - Второй раз и мимо.
      - Что б ты понимал, фуфел! Молодец Юрик!
      - Ну Юра! Ювелир. Настоящий мужчина всегда производит девочку!
      Поздравления и остроты сыпались со всех сторон. Юру тискали, хлопали по плечам и спине, пожимали руки. Он, с лицом цвета его красной машины, застенчиво улыбался и пытался тоже острить, но получалось не остро. Он, наконец осознал, что не суждено иметь ему сына, что второй ребенок его – опять девочка. А он так надеялся, так настроился, что будет парень – ему опора! Он мечтал, как лепил бы из него человека, как передавал бы ему себя. А теперь? Теперь оставалось только остроумие, от которого сводило зубы.
      Тяжесть эта увеличилась, когда дома его встретила возбужденная теща. Она безмерно много говорила о том, как звонила в роддом, что ей отвечали, как она звонила своим приятельницам и прочее, и прочее. Тесть тоже пребывал в возбуждении, ходил по квартире, щелкая подтяжками и старался не уступить первенства в выяснении обстоятельств родов дочери.
      Юра посадил на колени Оленьку и стал читать ей «Про слона», но той про слона было не интересно, так как она чувствовала, что произошло что-то более значительное. Она поминутно прерывала чтение каким-либо вопросом, вскакивала с его коленей, убегала к бабушке, опять возвращалась. Юра окончательно вышел из себя и прицыкнул на дочку, и тут же устыдился содеянному. «Что это я? Совсем распоясался, - корил он себя, вглядываясь в наполненные влагой и обидой глаза дочери, одновременно прижимая к себе ее трепетное тельце. - Совсем сдурел».
      - Вот ты всегда так, папа. Сначала ругаешь, потом жалеешь, - хлюпала Оля.
      Но что же делать? Куда деться от этого лихорадочного волнения? И почему такой психоз? Не понятно. Пожалуй, опять, как вчера, после того, как отвез Машу в роддом, надо ехать бомбить. Эта тяжелая работа успокаивает, отвлекает. 
      Следующий день предъявил счет Юре. Двое суток почти без сна дали о себе знать. Сидящая справа теща тревожно поглядывала на него, но затем, по мере приближения к роддому, поддалась охватывающему ее нетерпению и о Юре забыла. Юра же, напротив, был спокоен. Усталость, наконец, успокоила его.
      Они вызвали Машу к окну, и Вера Матвеевна забросала дочь вопросами. Та отвечала, а Юра молча смотрел на ее, по-прежнему вроде бы виноватое лицо и ничего не слышал. Он отрешенно думал, что хорошо, когда все хорошо кончается, даже если и вторая дочка. Не будет же он ее от этого не любить.
      Он вспомнил, как впервые увидел Ольгу: крохотное, живое существо какого-то фиолетового цвета. Оно не вызвало в нем ничего кроме содрогания. Даже дотронуться до нее было боязно и неприятно. А теперь? Теперь за дочь он готов разбить любому голову. Так же и со второй будет. Его хватит на всех, у него любви много. И на Людку его хватает и на Валю. Он вдруг явственно увидел перед собой волнующуюся грудь Люды и даже почувствовал запах ее тела.
      Фу, черт! Юра вздрогнул. Поднял глаза и навел резкость на Машу.
      - Так что, у тебя по-прежнему? Не ходишь? – услышал он голос тещи и увидел, как в ответ Маша отрицательно повела головой.
      «Да… грудь у Людки, конечно, роскошная, - продолжал размышлять Юра, - такой больше нет. Ну да главное, что все кончилось, что все тяготы позади, не смотря на гемоглобин. Машка вон улыбается. Все позади»
      Прощаясь у машины с тещей (они ехали в разные стороны), Юра услышал:
      - Ты знаешь?.. Правда Маша не велела говорить, но, пожалуй, лучше, если ты будешь знать.
      Юра оставил в покое дверной замок, куда вставлял не тот ключ и вопросительно посмотрел на Веру Матвеевну.
      - Она, ты знаешь… Это, видимо, нервное. Поэтому и не выписывают ее.
      - Что еще случилось?
      - Она в туалет не ходит. По-маленькому.
      - А разве такое бывает? – Юра поразился. Как можно не ходить в туалет? Туда все ходят.
      - Бывает. Мне Ольга Евгеньевна говорила, что бывает
      - Ты давно уже знаешь об этом?
      - Вчера. Я позвонила Ольге. Та, правда, успокоила. Сказала, что пройдет. Что это нервное. Боится, наверное.
      - Ну, наверное, - Юра поводил в воздухе рукой и опять изумился, - как такое может быть?
      Вечером Вера Матвеевна напомнила Юре про неприятность, о которой он забыл.
      - Я опять звонила Ольге. Она разговаривала с мужем. Так Петр Иванович сказал, что такое бывает, что это действительно скорее всего психическое. Надо успокоиться и все пройдет.
      - Он что, гинеколог?
      - Я же говорила тебе. Ты забыл, верно. Он гинеколог, кандидат наук, работает во втором управлении. Известный специалист.
      - Как я понимаю, второй день истек.
      Вера Матвеевна развела руками. Юра отвел от нее взгляд, посмотрел в темное окно и спросил:
      - А Павел Григорьевич не звонил Леонид Михайловичу?
      - Да, да. Папа должен был позвонить дяде Лене. Тот тоже может подсказать.
      - Так звонил или нет? – чувствуя поднимающееся раздражение и стараясь его подавить спросил Юра.
      - Паша! Ты Лене звонил? – крикнула теща в другую комнату.
      Тишина. Павел Григорьевич смотрел вечернюю новостную передачу. Святой момент. Сразу почувствовав, что сейчас лучше не обострять, Вера Матвеевна прошла к нему. Юра крепко потер лоб и пошел следом.
      - Паша! Я тебя спрашиваю, ты Лене звонил?
      Павел Григорьевич с задержкой оторвал взгляд от телевизора, перевел его на жену, на зятя, потом опять на жену и, склонив голову по-петушиному набок, спросил:
      - Верочка, зачем кричать?
      - Так ты ответь!
      - Сейчас, минутку. Американский президент выступает, это очень важно, - и он весь подался к телевизору, чтобы не пропустить ни слова, донесенного эфиром из-за Атлантики.
      Даже усталость не могла нейтрализовать прилив возмущения в душе Юры. Что за человек? А ведь отец! Кроме своего «я» ничего не видит и не хочет видеть. Когда позавчера ночью Юра с тещей собирал Машу в роддом, то этот даже не поднялся с кровати, хотя прекрасно знал, что дочь его очень плоха вторым ребенком. Мало ли что могло случиться! А он даже не попрощался с ней! Чужой бы так не сделал. И сейчас, вот она, жена, покорно ждет, когда он выслушает очередной выпад Америки. Ты посмотри на них… Что за семейка, что за раболепие?!.
      - Ну надо же! Вот, сволочь, что делает, - оторвался от экрана Павел Григорьевич. – Ничего не хочет воспринимать. Гнет свое и все тут, - начал было он развивать свои внешнеполитические концепции, но, увидев устремленный на него взгляд зятя, замолчал.
      - Так что Леня, Паш? – теща четко усвоила функции буфера и выполняла их с завидной сноровкой.
      - Дядя Леня?..- Павел Григорьевич улыбнулся и почесал правый бок. – А что дядя Леня? Мы поедем с тобой завтра к дочке нашей. Ты не передумала?
      - Да при чем здесь я?
      - Ну вот. Поедем к дочке, повидаемся.
      Юра вышел из комнаты. Это надо же! Он завтра поедет повидаться с «дочкой нашей». Осчастливил! И какое спокойствие, какая уверенность. От этой гранитной самоуверенности Юра просто терялся, он не мог ей ничего противопоставить.
      К следующему дню Юра наконец-то выспался. Голова была свежая, тело в форме. Утром он не поехал в роддом (туда поехал тесть) и запланировал заняться работой - два дня вылетели.
      Вчерашний эпизод его жизни в примаках ничего нового не дал, но опять удивил Юру. Как можно быть таким эгоистом и лицемером? «Ну ладно, - думал Лукьянов, - лицемерие пришло с годами. Я тоже таким буду. С эгоизмом он родился, но как ему удалось так подчинить себе в общем-то совсем не глупую жену?» Юра не мог этого понять.
      Он вспомнил, что надо зайти к главному показать последнюю правку алгоритма, разработкой которого он руководил. Тот оказался занят.
      -Юрик! Я слышала, у тебя прибавление? Девочка? – спросила его объединенная секретарша, миловидная толстушка Валя.
      Юра улыбнулся в ответ.
      - Поздравляю, Юрочка!
      - Кто у главного?
      - Выгнанов и Полосухина.
      Юре захотелось уйти, но стремление лишний раз продемонстрировать свою работу пересилило. Он сел и встретился со взглядом Вали. Отвел глаза. А Валя заговорила о том, какие они молодцы, что решились на второго ребенка. Надо же, ведь это сознательно! Что лично она на такое ни за что бы не пошла. Юра улыбался, кивал ей головой и еще двум присутствующим в приемной, которые приняли участие в разговоре.
      «Как меня могло занести на нее? – спрашивал он себя. – На эту пухленькую, добрую дуреху?» Он вспомнил, как это произошло в колхозе, когда Валя еще не стала секретарем директора и главного инженера. Именно пышность ее форм послужила магнитом. А потом, уже будучи большим секретарем, она нашла квартиру, и они там встречались. Юра вспоминал подробности и изумлялся – неужели это был он? Хотя давно это было. Он вспоминал, как они сидели на кухне, пили кофе и не знали, о чем говорить. Они оба сознавали, что друг другу совершенно чужие, что ничего общего у них нет. Однако… Дурь какая-то. Современные отношения.
      - Теперь я тебе совсем не интересна? Вспоминаешь хоть обо мне, папашка!?- вернули Юру к действительности слова Вали. Они остались одни.
      Юра улыбнулся и пожал плечами.
      Господи!.. С Людкой у него было иначе. Та волновала не только своим искусством, но и чем-то еще. Более того, когда он почувствовал, что подпадает по ее чары, что его, как молодого, начинает со все возрастающей силой что-то необратимо привязывать к Людмиле, он сознательно и довольно резко все оборвал. Он почувствовал, что может не совладать с собой, что она может занять через чур большое место в его жизни. И что тогда?..
      А тут что? Юра даже вздрогнул. Совершеннейшая пустота.
      «Вот на кого надо равняться,»- подумал вдруг Юра о тесте. Непогрешимый авторитет. Или это только искусная личина? Вряд ли… Юра, пожалуй, был уверен, что кроме Веры Матвеевны он ни одной женщины не знал. Может только на фронте? Хотя… Он же не юным вернулся в сорок восьмом и взял в жены тогда еще Веру. А она?.. Ну как же – орденоносный майор, да еще три года вывозивший из Австрии промоборудование. Конечно, она сомлела и пошла искренно в это безмолвное рабство. Она и сейчас благом дочери может поступиться ради блага мужа.
      Юра вспомнил, как в первые годы, когда он появился в их семье, Машины родители собирались в санаторий. Картина эта не стерлась из его памяти до сих пор. Оле шел тогда четвертый месяц. В какой-то из сентябрьских дней тесть пришел с работы где-то около пяти. Перекусил, часик или полтора поспал, затем открыл газеты. Около восьми, отягощенная сумками с продуктами, пришла тоже с работы теща. Потом она вместе с Машей приготовила ужин, покормила всех и стала собираться в дорогу. Завтра ехать. Павел Григорьевич посмотрел вечерние новости, разобрал постель и улегся спать. А жена готовила еще какую-то еду, гладила ему белье и около часа ночи кряхтела, закрывая чемодан.
      Юра испытывал страшный стыд за тестя. Он порывался встать и помочь ей, но полная растерянность перед готовностью тещи на лету ловить не то, что слово, а мысленное пожелание своего господина, останавливало его.
      В последствии он видел подобное часто, но так и не привык.
      Вышли Выгнанов и Полосухина. Юра обрадовался этому и быстренько зашел к главному.
      Днем он опять поехал в роддом. Возникло беспокойство.
      На «переговорном» пригорке он, к своему удивлению, увидел Галю, Машину подружку. Юра поздоровался и, не прерывая их разговора, поднял голову на жену. Два темных пятнышка – глаза – на сером фоне, да опять же серое одеяло. Он больше угадывал, чем видел выражение ее лица, и ему вдруг до одури стало ее жаль. Такую не похожую сейчас на ту, что он знал раньше. Ему захотелось завыть в голос, обхватить голову руками и завертеться волчком на месте. Он здесь здоровый и сильный, а она там… Он повел глазами по сторонам, всасывая воздух сквозь зубы, будто ища подсказки на нерешаемую задачу и встретился со взглядом Гали. Юра забыл, что она рядом. Он еще какое-то время с тем же отчаянием смотрел на нее, словно именно в Гале предполагал облегчающее решение, но затем спохватился, что раскрылся перед нею и обмякнув, будто с разбега наскочил на забор и понял, что его не перемахнуть, отвел глаза.
      А Галя, неожиданно столкнувшись с его взглядом, вдруг поняла, что случайно заглянула куда-то глубоко в душу этого молодого, красивого мужчины. Слишком глубоко. Не надо туда заглядывать. Галя покраснела, как первоклассница и не очень сознавая зачем, раскрыла свою сумочку.
      Юра же, как нашкодивший мальчишка, которого застукали на месте преступления, задергал глазами из стороны в сторону и тоже покраснел, но тут же, как фокусник, достающий из воздуха разные штучки, споро одел на себя латы остроумия и закричал наверх:
      - Ты все еще не бегаешь?
      - А ты знаешь? – смутилась Маша.
      - Мать сказала.
      - Вчера вечером твои приезжали. Радовались второй внучке, - Маша, похоже, не хотела продолжать начатую тему.
      «Надо же… Свекор со свекровью приехали раньше, чем родной отец, - подумал Юра. – Может он ей не родной?»
      «Надо же…  – подумала Галя, находясь под впечатлением своего открытия. – Как Машке повезло!»
      Вечером, сразу с порога Юру встретили взволнованные тещины слова о том, что у Маши температура.
      - Какая еще температура?
      - Тридцать восемь
      - Откуда? – Юра не понимал причем здесь температура, когда все идет нормально.
      - Я заехала к ней еще раз сегодня, после тебя. Передала покушать кое-что. Она и сказала, что у нее температура.
      - И что?
      - Э… Температура, вообще-то, означает, что идет воспалительный процесс. Это очень опасно в ее состоянии, - сказал Павел Григорьевич.  Веско так сказал.
У Юры застучало в висках. Этот трутень, который не пошевелится, даже если дочь будет умирать, пытается учить его! И вроде как укоряет, сообщает, что это опасно. Юра сглотнул и только спросил:
      - А что по этому поводу говорит светило медицины дядя Леня?
      - Я звонила Ольге Евгеньевне, так Петр Иванович сказал, что в роддоме могли вполне что-нибудь просмотреть. – Эх теща... Реакция у нее отменная. - Ты же знаешь нашу медицину. Это ведь кошмар! – продолжала она, всплеснув руками.
      - Когда ты с ним говорила?
      - Сейчас. Только не с ним, а с Ольгой.
      - Его что, дома нет?
      - Нет, почему? Дома, - теща замялась. – Ну, с Ольгой поговорила, а она у него все выяснила.
      Юра исподлобья смотрел на нее. Похоже там тот же домострой. Но там хоть кандидат наук.
      - Так и что она выяснила? – спросил он.
      - Что могли по халатности что-то не увидеть. Может с лечащим врачом поговорить? У нее какой-то молодой, неопытный наверно.
      - А что Маша?
      - А ты не знаешь ее? В своей манере. Я ее спрашиваю: «Ты сказала о температуре врачу? Нет» - говорит. Ну что ты поделаешь. Правда завтра на обходе это все равно выяснится, но лучше бы сейчас. Мало ли что! А-то никто ничего не знает.
      На следующий день, в надежде узнать обстановку, Юра приехал к Маше около десяти. Обход только что закончился и она, с непонятным для Юры безразличием, сообщила, что у нее 38 и 7.
      - И что они? – Юру стало забирать.
      - Да ничего, - виноватое выражение не покидало Машино лицо, что приводило Юру в отчаяние. – Он выписал мне какие-то новые лекарства и сказал, что надо успокоиться и все пройдет.
      - Ну а ты что? – Юра уже кричал.
      Неосознанное чувство вины перед Машей, злость на нее и на это здание, перед которым он слаб, захватили Лукьянова. Он понимал бессилие своего крика, его никчемность. Что же на нее кричать? Но так ведь тоже нельзя. Безропотно надеяться на врачей. Они помогут! Где уж? Медицина оказывает помощь только умирающим.
      Юра взял себя в руки. Улыбнулся.
      - Ладно, ты не расстраивайся. Что-нибудь придумаем.
      Маша тоже заулыбалась в ответ:
      - Да и ты не расстраивайся. Все обойдется.
      Юра решил зайти внутрь, узнать про лечащего врача. За стойкой опять восседала та самая «торговка».
      - Лукьянова Марья? Девятая палата, самочувствие хорошее. Лечащий врач – Туманишвили Реваз. Сейчас у него обход. Закончится после двенадцати.
      «Что это грузина в гинекологию потянуло? Наглядеться не может?» - зло подумал Юра, представляя молодого, поджарого Реваза, осматривающего нагую  Машу. Вслух спросил:
      - А как температура?
      - Нормальная, - последовал ответ.
      - Как нормальная? – образ Реваза исчез. – У нее тридцать девять!
      «Торговка» пошелестела бумажками за стойкой и, впервые подняв на Лукьянова поросячьи глазки, ответила:
      - У меня не отмечено.   
      Ну дела!.. Юра отошел, сел в кресло. Что же делать? Он растерялся. Действительность оказалась враждебной, отторгала его. Юра тупо оглядел вестибюль. Даже вышел на улицу, чтобы видеть весь роддом. Что же делать? Что движет жизнью этого учреждения? Что? Оно представилось Юре каким-то огромным живым существом с непонятной, чуждой ему организацией, которая угрожает его жене. Как понять это существо, чтобы что-то предпринять и оградить Машу?
      Он ничего не предпринял и вернулся на работу. Но было не до нее. Он с болезненной навязчивостью видел Машу, лежащую под серым, казенным одеялом, проплывающие тени таких же, как она безликих женщин и за всем этим гордую, как Эллада, фигуру Людки в просвечивающем медицинском халате, опирающуюся на оттопыренный локоть Реваза. Воображение медленно ползло по никогда не виденным коридорам роддома, а в голове металось: что? Кто? Что делать?
      Если Машу перед родами кололи какой-то лекарственной дрянью, если еще до родов у нее очень низкий гемоглобин, то это значит, что организм ослаблен. А теперь, соответственно, еще сильнее. И если в таком организме есть воспаление, причем неизвестно какое, то, прости Господи, она и умереть может. А что? Запросто! И не от такого умирали.
      Как загипнотизированный Юра смотрел на коварно подбирающуюся к его ногам распечатку программы, вылезающую из печатающего устройства. Такая мысль раньше его не посещала. Прошло какое-то время, прежде чем он осязаемо представил, что может потерять Машу. Вот так просто, раз – и ее не будет. Ух ты!.. Голова отозвалась болью, и какая-то гадость вспрыснулась в кровь, сделав все тело ватным. Юра с усилием поднял руку и провел ею по скользкому лбу, почувствовав прилипшие к нему волосы.
      Робость перед обыденностью ситуации исчезла. Перед глазами чудовищной горой вздыбилась трагедия. Все что угодно, лишь бы сохранить эту женщину!
      У машины его окликнули:
      - Подвезешь до «Диеты»?
      Обходя лужи, торопливо и, как показалось Лукьянову, неуверенно к нему подходила Люда. Он открыл правую дверь.
      «О Господи, за что мне это? Еще и она здесь!» - заметался Лукьянов, прижимаемый к креслу жалостью к этой женщине, которую он целовал и которая сейчас так далека и одинока.
      - Мимо «Диеты» как раз по пути.
      «Господи! Что я говорю? За что мне такое?» - Люда вполоборота повернулась к Лукьянову и впилась взглядом в его глаза, глаза, которые и она не единожды целовала, замирая на его груди.
      Юра посмотрел в ее зрачки.
      - Ты меня осуждаешь?
      - Как можно? – вздернула она плечами.
      До магазина они больше не говорили.
      Люда, изредка поглядывая на Лукьянова, напряженно сидела, так что заныла спина и безуспешно пыталась бороться с ширящейся болью.
      Она была в разводе, с мальчиком и Лукьянов ей нравился. Очень! Эта его энергетика, интеллект, сумасшедший интерес к жизни, который ее даже пугал. Она, в общем-то, ни на что не рассчитывала, так как всегда чувствовала, что, не смотря на всю его внимательность, нежность и страсть, он не с нею. Когда они познакомились, она сочла его обычным бабником, но потом убедилась, что это как-то не так, что это - его всепоглощающее жизнелюбие, в котором она, к тому же, всегда чувствовала незримое присутствие его жены. В его жизни было много чего и она с отчаянием понимала, что занимала там явно не главное место, а теперь вот и вторая дочь там появилась. И когда Юра, досадуя, что теряет время, сквозь толчею машин пробрался к «Диете», она поняла, что Лукьянов для нее потерян
      В роддоме он решительно подошел к «торговке», которая еще не сменилась с дежурства и спросил, где находится главврач. Кабинет его оказался недалеко. В приятной приемной сидела девушка, вид которой несколько охладил пыл Лукьянова – она оказалась очень красивой. Юра больше, чем это позволяло приличие, смотрел на ее правильное, академическое лицо и, как говорится, не мог оторвать глаз. Девушка, видимо привыкшая к подобным смотринам, почувствовала себя все же неловко, и первая нарушила молчание:
      - Вы что-то хотели спросит?
      Юра очнулся, вспомнив о том, зачем он здесь и быстренько сообразил, что расположение секретарши – это хорошо.
      - Простите, я увлекся. – Он улыбался, не скрывая своего восхищения, - Вам, наверное, говорили, что вы красивы?
      От такой прямолинейности секретарша смутилась.
      - Так я еще раз скажу, что это истина!
      Секретарша зарумянилась. Это звучало слишком нахально, но приятно.
      Через несколько минут Юра узнал, что главврач женщина, зовут ее Жанной Васильевной, что она у них недавно и должна быть в 14:30.
      «Значит ждать до трех, а может быть и дольше,» - подумал Юра. Разговор с красивой секретаршей исчерпался и он ушел в холл.
      Холл жил своей неспешной, но какой-то тревожной, в ожидании таящейся опасности, жизнью.
      «Как же мне с ней говорить? – размышлял Лукьянов, напряженно присев в потертое кресло. Таких, как я у нее тучи. Чем мне ее взять?»
      К стоящему рядом креслу подошла женщина с гвоздиками. Она явно волновалась.
      «Вот и у нее что-то случилось, - подумал Юра. – А зачем тогда цветы? Наверно у нее случилась радость.»
      Женщина, не усидев в кресле, поднялась и стала нервно прохаживаться рядом. Затем подошла к «стойке», что-то спросила, отошла и принялась смотреть на стеклянную дверь, перекрывающую коридор, идущий от вестибюля в чрево роддома.
      «Как же мне с ней себя вести? – продолжал искать Лукьянов. – Главное не волноваться, иначе я соображать перестану.»
      Внезапно женщина с гвоздиками поспешила ко входу в коридор. Из него вышла худенькая, молодая мама и медсестра с младенцем на руках. Синие бантики объясняли, что это мальчик. Последовали объятия и поцелуи. Цветы, сломавшись в одном стебельке, перешли из рук в руки.
      «А где же новоиспеченный папаша? – подумал Юра, непроизвольно улыбаясь этой сумбурной, бестолковой встрече. Взгляд его случайно прошелся по «стойке» и зацепился за лицо «торговки». Никакой торговки не существовало. Лицо молодой женщины в ореоле искрящихся завитушек источало лавину доброты и искренней радости. Вроде и усы куда-то пропали.
      Так где же все-таки папаша? Лукьянов поискал глазами по холлу. Между стеклянными входными дверями стоял не молодой мужчина и судорожно смотрел сквозь стекло на происходящее.
      «Э… да тут, похоже, очередная драма». – Юра перестал улыбаться.
      Мужчина вышел на улицу и не стал виден. Мать с дочерью и внуком направились к дверям. Улыбки покинули холл. Юру тоже охватила грусть. Он встал и сквозь стекло дверей видел, как к дочери все же подошел отец, замявшись ткнулся ей в щеку. Затем неловко, по-крабьи растопырил руки, взял ребенка и … наконец заулыбался.
      - Молодой человек! Вы хотели видеть главврача? – секретарша излучала до того недоступный вид, что Юра опять сробел.
      Главврач оказалась худощавой женщиной с еще не увядшим лицом, чей твердый взгляд встретил Юру в дверях кабинета.
      - Здравствуйте! Э.. – забыл ее имя отчество Лукьянов.
      - Здравствуйте, - главврач показала на стул и, машинально поправив и без      того опрятные лацканы халата, вышла в приемную.
      - Анечка! Позвоните, пожалуйста, в третье, - услышал Юра оттуда. Он вытер ладони о колени. С чего начать?..
      -Так. Слушаю вас, - главврач вернулась на место.
      - Я… по поводу,.. – Юра скосил глаза в сторону открытой двери кабинета и представил за ней красивую секретаршу, прислушивающуюся к их разговору. «Да что это я, в самом деле, - в то же мгновение подумал он. – Обязан что ли!»
      - Да! Так я по поводу Лукьяновой Марьи из девятой палаты. – Юра не моргая смотрел прямо в глаза главврачу. – Вы знаете, она мне совсем не безразлична, а с ней что-то не в порядке. Вы бы, Жанна Васильевна, разобрались.
      Во взгляде главной обнаружился интерес.
      - А что с ней случилось?
      - Именно это мне и хочется узнать, - Юра почувствовал, что поймал интонацию. По-прежнему гипнотизируя главврача, он сказал, разделяя каждое слово, но стараясь, чтобы они звучали как можно мягче: - Селектор. Второй этаж. Врач Туманишвили. Разберитесь! С женщиной худо, уже четвертый день минует, а диагноза все нет.
      Юра замолчал. Возникло ощущение, что вместе со словами и взглядом, которые заставили главврача молча нажать клавишу селектора, часть Юры покинула его.
      - Третье? Азарова говорит. Туманишвили далеко?
      - Он в …
      - Спасибо.
      Главная отключилась от селектора.
      - Вы знаете что? Как ваше имя отчество?
      - Юрий Викторович.
      - Да… Юрий Викторович. Вы посидите здесь, подождите. Туманишвили занят. Я сама все выясню и вам скажу.
      - Через сколько?
      Жанна Васильевна улыбнулась. Юра ощутил грубую твердость своего вопроса.
      - Ну, минут через пятнадцать, двадцать.
      Они встали. Юра хотел было подождать в приемной, но секретарша несколько раз с таким любопытством, хотя и украдкой, взглядывала на него, что ему стало стыдно своего откровения, и он вышел в холл.
      Прошло и двадцать минут, и сорок. Юра стал чувствовать, что самообладание покидает его.
      - Не возвращалась Жанна Васильевна? – спросил он красивую секретаршу.
      - Нет еще, - ответила та, - да вы не волнуйтесь. Жанна Васильевна очень хороший акушер, не волнуйтесь.
      Юра хотел ответить ей, но слова не нашлись.
      Прошло около двух часов, как главврач ушла разбираться. Во всем сознании Лукьянова ничего не осталось, кроме тревоги. Неизвестность сжигала.
      - Анечка! Вы бы сходили за своим шефом. Может она забыла про меня? Так я ее забыть никак не могу.
      «Интересно, как выглядит его жена, что он так убивается по ней?» -подумала Анечка, запирая кабинет.
      Она нашла Азарову.
      - Там этот, молодой человек спрашивает вас. Настойчивый.
      - Да… Настойчивый.
      Аня увидела обращенный к ней, полный усталости взгляд.
      - Что-нибудь серьезное, Жанна Васильевна?
      Главврач поморщилась.
      - Да нет Анечка. Так, обычное. Но могло быть.
      Мимо прошла Даша в сопровождении сестры.
      - Это она, - сказала Азарова Ане.
      Та посмотрела на Жанну Васильевну, затем вслед удаляющейся серой фигуре и повела бровями. Азарова усмехнулась, поднялась со стула и обняла своего секретаря за плечи.
      - Милая ты моя…
      Да… Ты красива, но тебе уже 29 и счастья все нет. Однако надо идти к этому молодому человеку, который, похоже, не прост. Пожалуй, ни перед чем не остановится. Надо же, как за жену печется! За ним наверняка кто-то стоит, а начинать ей здесь со скандала явно не к лицу. Эх Реваз, Реваз…
      - Чем порадуете? – поднялся Юра навстречу вышедшей в холл Азаровой.
Та, хозяйским взором окинув присутственное помещение, сказала, отходя с Лукьяновым в сторонку:
      - Вы, главное, не волнуйтесь, - и тут же пожалела о сказанном, дурацкие слова.
      - Так что же?
      - Там, понимаете, небольшая гематома, - стала объяснять Жанна Васильевна.
      «Небольшой ее, конечно, не назовешь», - подумала она про себя, но вслух продолжала:
      - Так вот она прижала ткани и тем самым закупорила протоки.
      - Подождите, Жанна Васильевна, что-то я не понимаю…
      - Конечно, конечно. Это неприятно, но не опасно, ей поставили катетер.  Я уже распорядилась. Где-то через пол часика приготовят операционную. Я уже вызвала Громова из клиники, нашего светилу хирургического, Остапенко – анестезиолога. Так что сейчас же прооперируем и все будет замечательно.
      - Операция?.. Под наркозом, - Юра остолбенел.
      - А как же! Хирургическое вмешательство сейчас необходимо.
      Что-то тяжело дается вторая дочь. Столько потрясений. Лукьянов отупело смотрел на главврача. Машу на операцию. Операция на Маше. Возникли видения из книг и фильмов, когда роженицы умирали. Как же так? Машу на операцию.
      - А почему светила? Сложная операция?
      - Да нет, обычная. А светила? Ну, чтобы вы были спокойны, да и я тоже.
      - Мне говорили про одного заслуженного врача РСФСР, - медленно проговорил Юра, - который забыл инструмент в животе больного.
      Азарова пожала плечами.
      - У вас в семье есть медики?
      - Да, - Юра даже глазом не моргнул, - друг семьи во втором управлении.
      «Так я и знала, - подумала Азарова. – Второе не первое, но могут быть неприятности»
      - Ну и пример вы приводите, дикий какой-то, - сказала она вслух. -Ну, бывают случаи.
      - Я не хочу, чтобы такой случай был сейчас.
      - Да ну что вы. Я вас уверяю, все будет хорошо. Я буду рядом.
      - А почему только вы все обнаружили? Почему сейчас, почему без вас гематому не увидели? Насколько я могу судить, продиагностировать ее ума большого не надо.
      - Э… Понимаете. Врач молодой, не совсем опытный, - тут же поправилась, - он очень старательный, аккуратный. Но, бывает. Вы кто по специальности?
      - Я математик. Я хочу видеть вашего Реваза.
      - Пожалуйста, я пришлю его к вам, только… Как бы вам это сказать. Я вас очень попрошу… Видите ли, в акушерстве почти нет мужчин. В большинстве своем они идут гинекологами в поликлинику. Там больше возможностей, понимаете. Одной то надо, другой это, ну и … все ясно? А в акушерстве остается мизер, тогда как именно здесь они необходимы. Я понимаю ваше состояние, но прошу вас – не нажимайте сильно на Туманишвили. Он действительно неплохой акушер, у него закончилось распределение, и мне не хотелось бы его терять.
      «Блин!.. И тут кадровый голод, везде одно и то же, - подумал Юра, - но не мне же за это расплачиваться!»
      - Ладно. Но я вас тоже попрошу. Сделайте все возможное, чтобы было хорошо. Тогда я не буду включать все рычаги воздействия на вас, - Юра сделал паузу и улыбнулся. Жанна Васильевна ответила тем же. – А Реваза все же подошлите.
      Реваз оказался тщедушным, белобрысым пареньком без видимых признаков кавказской крови. Юра растерялся, - что скажешь этому херувиму?
      - Ты когда институт закончил?
      Реваз удивленно взмахнул длинными ресницами.
      - Три года назад
      - Какой?
      - Первый мед.
      - Двоечником был?
      Глаза Туманишвили погасли, метнулись туда-сюда и остановились на бесконечном вензеле кафельного пола.
      - Как же ты так?
      Юра почувствовал, как его начинает захлестывать сумрачная злоба. Вспомнил предупреждение Азаровой. А, черт! Гуманисты хреновы!
      - Значит так! – проговорил он запинаясь. – Я парень простой. Поэтому моли Бога, Реваз, чтобы жена моя вышла отсюда в норме. Иначе…
      Вечером Юра узнал, что Лукьянова Марья находится во втором хирургическом отделении, третья палата, пятый этаж. Туда не докричишься. Юра прошелся по диагонали холла, из угла в угол. Его знобило.
      - Послушай, красивая, - обратился он к молодой женщине в салатовом халате, случайно поймав ее в коридоре, - будь так добра, поднимись на пятый этаж в третью палату, посмотри, что там Лукьянова делает. Пожалуйста.
      Юра схватил вырывающуюся руку, вложил в нее червонец и накрыл ладонью, сильно сжав.
      - Пожалуйста, я прошу.
      - Больно ведь, отпустите, - тихо сказала женщина.
      Юра разжал пальцы.
      - Извините, - он отвернулся.
      Через некоторое время она вернулась и сообщила, что Даша лежит с капельницей, и она ее не тревожила, так как та спит.
      - Что?! С капельницей? – Юра повернулся в сторону, затем опять крутнулся к женщине.
      С капельницей! Все представления о ней базировалось на кинофильмах, особенно зарубежных. Она представлялось Лукьянову каким-то страшным сооружением из стоек и трубок, которое требуется уже в последние минуты. За ними уже ничего. Мрак.
      - Она хоть дышит?
      Женщина улыбнулась и сказала:
      - Ну конечно! Что вы. У нее была операция, ей сделали переливание крови, а теперь необходимо поддержать питательным раствором и глюкозой. Все уже позади, молодой человек. Завтра будет ходить.
      Женщина улыбалась так успокаивающе, что за переплетением трубок и никелированных стоек капельницы Юра разглядел мягкие ямочки на ее щеках.
      - Что вы так испугались капельницы? – услышал он ее опять. – Уж коли вы Азарову бегать заставили, то теперь бояться нелепо. Возьмите, - он почувствовал в своей руке шуршащую бумажку. – Я заведующая вторым хирургическим. Приходите завтра, если вы такой беспокойный. А сейчас уже поздно, идите домой. У меня сегодня был тяжелый день, да и вам, похоже, надо прийти в себя. Все будет хорошо. – Она опять обозначила ямочки на щеках. – К тому же у вас такая прелестная дочурка.
      Лукьянов вышел на улицу. Одинокий фонарь демонстрировал проплешину асфальта без льда и снега. Юра поднял голову к свету, спиной ощущая дыхание роддома. Тот, издавая усталые звуки, тяжело готовился к ночи, ночи без сна, в счастье и трагедии. Среди этих вздохов оставалась та, которая оказалась самым дорогим Лукьянову человеком. Самым дорогим.
      Юра подошел к машине, в ней кто-то сидел. В сидящем он узнал тестя.
      - Ты забыл закрыть ее, - спокойно сказал тесть, вылезая из машины. – Я решил подождать тебя.
      Взгляды их встретились, затем перешли на окна роддома. Оба молчали.
      Шел 1989 год.
      Впереди было будущее.