Мосты и дороги Олега Керенского

Глядя из Лондона

Олег Александрович, упершись глазами в телевизор и закутавшись в меховой халат, мерно покачивал свое массивное тело в любимом кресле-качалке, стараясь отвлечься от грустных мыслей. 

За окном накрапывал мелкий лондонский дождик, а на экране молодая журналистка, захлебываясь от восторга, рассказывала об открытии первого висячего моста через Босфор в турецком Стамбуле. Ее слова время от времени прерывались, и камера демонстрировала тот самый мост, длиной превышающий полтора километра, призванный соединить Европу с Азией. Дело шло к вечеру, и высоченные опоры моста в лучах заходящего июльского солнца сияли ярко оранжевым светом.

Это был его мост. Он спроектировал эту изумительную конструкцию 23 года назад, в 1950 году, когда был относительно молод и весьма тщеславен. Мост из Европы в Азию мог бы стать его инженерным триумфом, но у фирмы Freeman Fox & Partner, в которой он тогда трудился, не заладились отношения с турецкими властями, и триумф не состоялся. Нынешнее сооружение через Босфор возвела совсем другая фирма, использовав его наработки. Поэтому все лавры достались другим инженерам.

Впрочем, упущенная слава Олега Александровича ничуть не волновала. Уж кому-кому, но ему, командору ордена Британской империи, члену Лондонского королевского общества, творцу знаменитого моста Харбор-Бридж через Сиднейскую гавань и выставочного здания для фестиваля Британии, прозванного «Куполом открытий», грех жаловаться на отсутствие признания. Мучило другое – за свою жизнь он соорудил немало мостов и дорожных строений, а вот мосты и дороги к самым близким людям катастрофическим образом оборвал. Жена его бросила и укатила в Нью-Йорк, сын Олег предпочитает общаться с матерью и с балетной звездой Рудольфом Нуриевым. Инженерное дело его совсем не интересует, он, видите ли, хочет быть служителем прекрасного. Хотя что может быть прекраснее моста, соединяющего разные берега? Два года назад он потерял самого любимого человека – маму Олю.

Однако на одиночество пока жаловаться не стоит. У него полно друзей, его высоко ценят коллеги. Но пройдет десять-пятнадцать лет, он не сможет ни творить, ни передавать опыт молодым, и его забудут. И вот тогда он, возможно, повторит судьбу своего отца, бывшего властителя исполинской России Александра Керенского.
Отец, будучи премьером Временного правительства, всего три месяца властвовал над бушующей страной, пока его не спихнули с кресла большевики. Всю оставшуюся жизнь он провел в бесконечной суете, перемещаясь из Москвы и Петрограда в Париж и Лондон, проживая то в Нью-Йорке, то в Австралии. И умер, никому не нужный, всеми забытый, три года назад здесь в Лондоне, в абортной клинике для женщин, куда его сумел поместить Олег Александрович, перевезя из Америки.

Параллель с отцом, безусловно, натянута. Умирать в абортной больничке Олегу Александровичу не придется. У него достаточно средств, чтобы закончить свои дни, если понадобиться, то в приличной клинике, а Институт инженеров-конструкторов, в котором он еще недавно президентствовал, найдет способ достойно его похоронить. Но в момент, когда его глаза закроются навечно, рядом не будет никого из самых близких ему людей.

Однако отец – еще одна оборванная нить. После его развода с мамой Олей – то ли в 1919, или в 1920 году – Олег Александрович с ним не встречался и даже не делал попыток встретиться. Знал, что он женился на журналистке из Австралии, но она умерла вскоре после очередной большой войны. Как он после жил, будучи вдовцом? Вроде была у него какая-то женщина из русских эмигранток, а может и не было. Но сколько раз Олег Александрович бывал в Нью-Йорке и не удосужился хотя бы позвонить ему, а лучше встретиться. А он, как пить дать, весьма нуждался в сыновьей поддержке. А когда отец умирал, сын не нашел ничего лучшего, как пристроить бывшего премьера в позорный женский стационар.

Пока Олег Александрович размышлял, теребя изрядно поседевшие усы, телевизионный репортаж об открытии моста через Босфор закончился и пошли другие новости. Коротко сообщили о состоявшемся в Москве Всемирном конгрессе миролюбивых сил, и мысли мостостроителя потекли в другом направлении, в сторону его почти забытой Родины – России. И он вспомнил, как впервые пришла в его голову идея посвятить свою жизнь возведению мостов. Это случилось – нет, не в Петрограде, городе, где число такого рода строений превысило четыре сотни, а в стороне от него, на Севере, в селении, название которого он напрочь забыл. Помнил только, что оно находилось совсем близко от уездного города Усть-Сысольска.

Вблизи от уездного города

Усть-Сысольск был совсем близко, оставалось пройти менее версты, но мешала река с трудно произносимым названием Сыктыв. Впрочем, у нее было и более удобоваримое имя Сысола, давшее наименование городу, но местные почему-то предпочитали звать речку по-своему.

Высокий бородатый старик Григорий Холопов, бывший солдат, хозяин дома, в котором поселились Керенские, объяснил Олеже, что слово «Сыктыв» означает «вязкое озеро». Очень странно! Это же не озеро, а река, к тому же совсем не вязкая. Но Григорий Михайлович растолковал, что река Сыктыв вытекает из болота. А что такое болото, как не вязкое озеро?

В общем, неважно, откуда она вытекает, важно – как ее пересечь. Олежа весь жаркий июльский день бродил по лесу со старенькой двустволкой, одолженной у все того же Григория Михайловича, в надежде подстрелить какую-нибудь живность, но удалось поразить только одну довольно-таки дохлую утку, мирно плавающую в прудике в ожидании смерти от естественных причин. Пока мальчишка ее доставал, изрядно промок, а потом еще и заблудился. Поплутав пару часов, он увидел вдали город, двинулся в его сторону и нарвался на реку. Никакого моста через нее не просматривалось.

Сегодня Олег уже пересекал эту речушку в совсем другом месте на лодке Григория Михайловича. На ней он бы и обратно его пересек, но где это место? И вот, не найдя ничего лучшего, юноша разделся до трусов, обнажив свое высокое и стройное телосложение, свернул одежу и, подняв на руках этот сверток вместе с ружьем и подбитой уткой, двинулся по реке вброд. Удалось, однако, пройти только треть пути, как вода достигла подбородка, и тут его настигла лодка с рыбаками. Два крепких зырянина втащили подростка на борт и благополучно доставили к другому берегу.

Прошагав еще пять верст до деревянной избы в селении Кочпон, куда его с матерью, бабушкой и братом Глебушкой занесло в мае неспокойного 1918 года, он, совершенно уставший поднялся по скрипучим ступеням и застал маму, Ольгу Львовну, взволнованно шагающей по небольшой комнате. На потертом столе лежала свежая газета. Своего сына, даже не поинтересовавшись, где он пропадал, она встретила такими словами.

– Посмотри, Олежек, что они про нас написали!

Олег молча взял газету и принялся ее рассматривать. Это был первый номер незнакомой ему «Зырянской жизни». В юноше тут же проснулось любопытство: неужели этот уездный городишко решил обзавестись собственным печатным органом? На первой странице были какие-то местные новости, но матушка не дала сыну возможности их изучить, а сразу указала на большую статью под заголовком «Керенская приехала». В ней говорилось, что будто цены на местном рынке высоки потому, что жена бывшего премьера Временного правительства скупает овощи по заоблачной стоимости. Бред собачий!

–  И что ты, сын мой, по этому поводу думаешь?

– Думаю надо писать ответ и немедленно! – отозвался сын.

– Ты хочешь еще раз напомнить им про нас? В городе и без того нашу фамилию склоняют на каждом углу. Мне уже стыдно, что я Керенская.

– Вот уж чего не надо стыдиться, так это нашей фамилии! – решительно заявил Олег, забывший от возбуждения про усталость. – Отец вполне достойный человек, ты его достойная жена, а я, смею надеяться, ваш достойный сын. Так что садись и пиши.

Олежеку еще не исполнилось четырнадцати лет, но он уже чувствовал себя вполне взрослым человеком. В годы революционного лихолетья созревают быстро, а он повзрослел в один день, 5 января 1918 года, когда увлек своих товарищей по коммерческому училищу на манифестацию в поддержку Учредительного собрания. С красными знаменами, под пение «Марсельезы» они вместе с другими демонстрантами двигались по Литейному проспекту в сторону Таврического дворца и попали под обстрел Красной гвардии. Олег успел лечь и приказал это же сделать своим друзьям, но в это время кто-то открыл стрельбу из окон находившихся рядом казарм. Все в панике вскочили и побежали. На соседней улице подростки увидели огромную поленницу, спрятались за ней и тем самым спасли свои жизни.

В Усть-Сысольск Олежек прибыл в женском окружении – мама, бабушка, тетя Вера, жена дяди Саши Холопова, их дочь Ариадна и еще несколько родственниц. Из мужчин только видный питерский архитектор Александр Холопов, который и позвал их в северный городишко – подальше от голодного и холодного Петрограда, и, конечно, он сам – Олег Александрович Керенский. Правда, был в этой компании его брат Глеб, но он еще далеко не мужчина, мальчишка, одиннадцать лет едва стукнуло.
И будучи – за отсутствием отца – единственным мужчиной в семье Керенских, Олег считал себя ответственным за своих близких, делал все возможное, чтобы они не голодали, а вот теперь, прочитав мерзкую статейку в «Зырянской жизни», понял, что должен держать ответ за них всех.

– И что же я должна писать, милый? – спросила мама, усаживаясь за стол. – Что у нас совсем нет денег? Что я зарабатывала на нашу жизнь тем, что набивала табаком папиросы на продажу?

– Вот еще! – возмутился такой постановкой вопроса Олег. – Надо их обвинить в том, что пишут всякую чушь, когда идет мировая бойня, когда в Петрограде творятся всякие безобразия.

– Ты моя умничка! – неожиданно оживилась Ольга Львовна и, встав из-за стола, быстро сходила в соседнюю комнату, выпросила у хозяйки дома бумагу, чернильница и ручку с пером, вернулась, вновь устроилась за столом и принялась за работу. – Напишем так: «Гибнет Россия – наша родина, в борьбе изнемогают брошенные нами союзники, немцы уже готовы праздновать кровавый пир победы, а для «Зырянской жизни», конечно же, важнее, какую цену платит Керенская за продукты, причем сообщаются заведомо ложные сведения».

– Мама, ты – гений! – восхитился в свою очередь Олег. 
Ольга Львовна гением не была, но обладала несомненными талантами и красотой, милой короткой стрижкой и широкими глазами, чем и прельстился пятнадцать лет назад студент юридического факультета Петербургского университета Александр Керенский. Они поженились, и всю дореволюционную жизнь она посвятила мужу и детям.

Между тем карьера Александра Федоровича после окончания университета пошла вверх. Он стал весьма успешным политическим адвокатом, защищал униженных крестьян и поднявших голову революционеров, сам увлекся политикой, став депутатом Государственной думы. А Ольга Львовна сочиняла для него речи и придумала ему публичный образ. Именно благодаря ей появилась знаменитая прическа «бобрик», которая выделяла парламентария Керенского среди толпы других народных избранников. И не подозревала она, что таким образом разрушает свое семейное счастье.

Блестящий оратор, Керенский не только умел заражать присяжных заседателей в суде и будоражить толпу на митингах, но и завораживать женщин, чем порой охотно пользовался. В последний раз Ольга Львовна видела мужа 26 февраля прошлого 1917 года, когда Александру Федоровичу позвонил его коллега-депутат и сообщил, что царь подписал указ о роспуске Думы. Керенский быстро собрался, ушел и больше в своей квартире не появлялся. Ходили слухи, что в Зимнем дворце у него завелась любовница.

О своей семье теперь уже бывший премьер Временного правительства вспомнил только весной года нынешнего, когда встретил на конспиративной квартире в Москве своего друга Питирима Сорокина, еще недавно служившего у него личным секретарем. Александр Федорович попросил его позаботиться о жене и детях, чего сделать Питирим Александрович никак не мог, поскольку, как и Керенский, находился на нелегальном положении, а потому переправил просьбу своему земляку Александру Холопову.

Однако архитектор Холопов пребывал в умирающем от голода и холода Петрограде без работы и почти без средств к существованию. Выход из бедственного положения он видел в том, чтобы покинуть потерявшую имперский лоск бывшую столицу и перебраться со своей семьей в родительский дом, остававшийся в тихом селении Кочпон, что всего в пяти верстах от не менее тихого Усть-Сысольска.  И будучи не привыкшим отказывать в просьбах землякам, взял с собой Ольгу Львовну с сыновьями и ее матушкой и прочей родней, доставил их до места и передал на руки своему дяде Григорию Ивановичу Холопову.

Григорий Иванович нежданным гостям обрадовался. Он давно уже овдовел, дочери повыходили замуж и старика покинули, а тут прибыла целая компания помощников. Ольгу Львовну и Глеба он приобщил к работе на огороде, Марии Васильевне Барановской, их маме и бабушке, поручил следить за порядком в доме, а Олежека, как настоящего мужика, попытался научить охотиться на уток.

От голода и холода семья Керенских была спасена.

Как спасти Керенскую

В холодный и дождливый день конца августа очередная попытка охоты на уток закончилась для Олега в очередной раз ничем. Он уже стал сомневаться, можно ли его, такого невезучего, считать настоящим мужиком. Только Григорий Иванович поддерживал в нем тлеющий огонь самоуважения, указывая на элементарные ошибки, которые вполне простительны приезжему, не знающему местных обычаев. В частности, блуждая по лесу он теряет дорогу вовсе не потому, что плохо ориентируется – его сбивает с толку в;рса, дух леса, если по-русски, то леший. Чтобы он не мешал, достаточно вывернуть наизнанку одежду.

Олег посмеялся над столь наивным суеверием, однако, однажды вновь сбившись с пути, незадачливый охотник вывернул свою старую замшевую курточку подкладкой наружу и вскоре, к собственной радости, нашел-таки дорогу домой. Неудачи в охоте чернобородый зырянин объяснял тем, что Олег, по-видимому, много ругается. Это было правдой. Прирожденный горожанин, молодой Керенский чувствовал себя в лесу крайне неуютно, а потому вволю чертыхался, когда терял тропинки и пробирался сквозь еловые заросли. Не всегда громко, не всегда голосом, иногда про себя, но Григорий Иванович полагал, что даже в мыслях своих охотник не должен быть грубым по отношению к природе.

Пытался Олег и в этом отношении исправиться, но что-то все время мешало – то ветер не вовремя подует и кепку сорвет, то дождь неожиданно польет, как в этот раз. Поэтому в этот раз юный охотник решил оставить бесплодное занятие и вернуться в Кочпон.

Никакой в;рса ему не помешал, и очень скоро он был дома и застал бабушку и Глеба в весьма беспокойном состоянии. Они расставляли по местам разбросанные повсюду вещи и что-то бурно обсуждали. На вопрос Олега, что случилось, отозвался хозяин дома. Он, вздохнув, ответил весьма загадочно:

– Гундыр твою маму увел.

– Что это еще за Гундыр? – Олег давно уже не удивлялся, когда Григорий Иванович употреблял непонятные слова, но в данном случае он не мог уразуметь – это имя некоего местного жителя или опять пойдут сказки про нечисть. До сих пор разного рода духи мешали ему самому, и он не допускал мысли, что они причинят зло еще и кому-то из его семейства.

Олег ждал пояснение от своего наставника, но ответ последовал от Глебушки:

– Ее, Олег, чекисты куда-то увели.

Почему чекисты – это Гундыр, Олег разбираться не стал. Узнав, что они устроили обыск, сотворив чудовищный бардак, и арестовали маму, юноша только спросил у Григория Ивановича, где находится местное ЧеКа, быстро переоделся и отправился в город. Мария Васильевна попыталась его остановить – еще не хватало, чтобы проклятые большевики у нее и внука отняли, но Олег ее не слушал.

По пути он размышлял, что может сделать, чтобы выручить матушку, но ничего в голову не приходило. Ему казалось, что ключ к спасению таится в это таинственном имени «Гундыр». Его значение было Олегу неясным, но догадывался, что это очередная нечистая сила. А на всякую нечисть есть у местных зырян своя управа.
Гораздо более знакомой была ему страшная аббревиатура ЧеКа. По Петрограду гуляли слухи, что это чудовищный карательный орган, и кто попадал в него, тот живым не возвращался. Впрочем, Олега совсем не пугала встреча с непонятным Гундыром, он почему-то был уверен, что сумеет его одолеть. Беспокоил лишь один вопрос: жива ли его мама или чекисты успели расправиться с ней. В Петрограде говорили, что эти нелюди убивают людей без суда и следствия.

Двухэтажный каменный дом, где расположилась Усть-Сысольская уездная чрезвычайная комиссия, Олег нашел без труда. Это был самый центр города, и до недавнего времени это здание принадлежало подворью некоего Ульяновского монастыря, что в 120 верстах от Усть-Сысольска. Рядышком стояла небольшая деревянная церквушка, принадлежащая этому же монастырю. Теперь же там был большевистский клуб. И вот по этим ориентирам, указанным Григорием Ивановичем, Олег определил место, где надо искать злосчастного Гундыра.

Дождь к его прибытию в город успешно закончился, дороги основательно загрязнились, улицы опустели – дело шло к ночи. Олег решительно постучал в крашенную дверь, но никто не отозвался. Постучал еще раз, и тут она открылась, из дома вышли два человека – один в зеленом френче, другой – в рубахе навыпуск. Они бурно ругались между собой.  На пришельца оба не обратили никакого внимания.

Юноша воспользовался ситуацией, быстро проскользнул во внутрь и застал полное запустение. На первом этаже двери всех кабинетов оказались запертыми, но откуда-то, со второго этажа доносились заливистые звуки балалайки. Мелодия плохо угадывалась, но струнные переборы и неожиданные всплески притягивали внимание и влекли к себе. Такого от встречи с нечистью Олег никак не ожидал.

Он взлетел на второй этаж, движимый не только желанием освободить мать, но и любопытством. Одна из дверей оказалась приоткрытой, и оттуда пробивался вечерний солнечный свет и голосила балалайка. Олег резко распахнул дверь и увидел перед собой коротко стриженного молодого мужика с грубоватыми чертами лица – широкими ноздрями и выпуклыми губами, в простенькой темно синей косоворотке. Он лихо наяривал не поддающиеся осмыслению мелодии, и Олег вместо того, чтобы завести разговор о судьбе мамы, неожиданно для самого себя спросил: 

– А-а, что это вы играете?

– Что играю? – переспросил, улыбаясь, мужик с балалайкой, откладывая в сторону свой инструмент. – Сочиняю понемножку.

– Это вы…, все это вы сами сочинили?

– Да, сочинил. Но мне это пока не нравится. Что-то я не уловил, не та мелодия.

Олег был готов ко встрече с какой угодно нечистью, но никак не с композитором балалаечником, а потому замолчал, не зная, что говорить дальше. Но музыкант сам прервал молчание:

– Ты я погляжу не местный?

Юноша взглянул на свои весьма испачканные ботинки и, немного смутившись, ответил:

– Да, я из Петрограда.

– Из Петрограда, говоришь? Что ж, будем знакомы, меня зовут Виктор.

С этими словами мужчина протянул Олегу жилистую руку. После крепкого рукопожатия, узнав, что петроградского мальчишку зовут Олег, мужик усадил гостя на стул напротив самого себя и продолжил разговор:

– Вот ты из самого Петрограда. А много ли стихов знаешь?

– Знаю, конечно. Пушкина там, Лермонтова, Тютчева…

– Ну, этих-то все знают. А что-нибудь из современных ты можешь почитать?

Олег напряг мозги, но не для того, чтобы вспомнить стихи современных поэтов. Их он знал много, отцовская библиотека была набита их сборниками, чем младший Керенский активно пользовался. Однако надо было решить, что именно почитать чекисту с балалайкой. Ничего не решив, Олег выдал первое, что пришло в голову:

– Наши предки лезли в клети
И шептались там не раз:
«Туго, братцы...видно, дети
Будут жить вольготней нас».
Дети выросли. И эти
Лезли в клети в грозный час
И вздыхали: «Наши дети
Встретят солнце после нас».

Что там было дальше, юноша забыл, а потому остановился. Виктор о чем-то своем задумался, а после выдал:

- Так ведь и мы вздыхаем о том же, о наших детях! А стихи-то чьи?

– Саши Черного, – пожал плечами юноша. Ему казалось, что раз уж этот мужик так здорово играет и сочиняет балалаечные мелодии, то уж этого поэта он должен знать.

– Слыхал про такого, но не читал. А чего-нибудь из Маяковского знаешь?

Вопрос Олега расстроил. Еще в позапрошлом году они всем классом восхищались этим футуристом, но, когда он стал писать для большевиков, они предали его анафеме. И все-таки юноше очень захотелось понравиться Виктору, и он вспомнил строфу, в котором поэт костерит Россию:

– Вот иду я, заморский страус,
в перьях строф, размеров и рифм.
Спрятать голову, глупый, стараюсь,
в оперенье звенящее врыв.
Я не твой, снеговая уродина.
Глубже в перья, душа, уложись!
И иная окажется родина,
вижу — выжжена южная жизнь.

Эти стихи Виктора не восхитили.

– Что-то не то, – вымолвил он. – Что это за «заморский страус»? И что за «снеговая уродина»? Наша Коми земля тоже выходит «снеговая уродина» ?.. Нет, давай-ко я тебе другого Маяковского прочту.

Он легко, по-юношески, вскочил, заходил по кабинету, кружа вокруг стола, нагруженного папками и бумагами, подошел к Олегу, похлопал по его плечу, встал напротив него и принялся читать:

– Бейте в площади бунтов топот!
Выше, гордых голов гряда!
Мы разливом второго потопа
перемоем миров города.
Дней бык пег.
Медленна лет арба.
Наш бог бег.
Сердце наш барабан…

Олег узнал эти строки, а потому дальше слушать не стал. Этот стих он где-то читал, кажется, в «Газете футуристов». Все ему бы понравилось в этих строчках, если бы они не были посвящены большевистскому перевороту. 

Когда Виктор закончил, Олег, скорее, из вежливости, чем из любопытства, спросил:

– Вы любите поэзию?

– Не просто люблю, – ответил мужик с балалайкой, опершись на стол с папками и бумагами. – Сам пытаюсь сочинять.

– Много сочинили?

– Много, три десятка, если не больше. Но я их все выбросил.

– А чего так?

– Они никуда не годятся. Вот напишу так, чтобы не хуже Маяковского, тогда опубликую. И тебе прочту. Хотя ты вряд ли поймешь – я пишу на нашем языке, на зырянском.

И тут вежливость в мыслях Олега отступила на задний план, вновь уступив место любопытству.

– Вот вы и стихи сочиняете, и музыку, – спросил юноша. – Но что же вы здесь делаете? Это вроде ЧеКа, если я не ошибаюсь?

– Не ошибаешься, это ЧеКа, я здесь тружусь делопроизводителем, – поначалу жестко ответил Виктор, но затем смягчился, перешел на другую сторону стола и заговорил иначе, в прежнем дружеском тоне: – Ты должен понять, мы строим новую жизнь, но всякая контрреволюционная сволочь нам мешает. Приходится брать в руки метлу и чистить, чистить, чистить наш уезд от этой сволочи.

С этими словами чекист-делопроизводитель взял в руки несколько папок и принялся читать обложку первой попавшейся:

– Возьмем для примера хотя бы это: «Дело по обвинению гражданина Ленина в контрреволюционных действиях» …

Тут Олег осознал, что перестает вообще что-либо понимать. Он явился в логово некоего Гундыра, проще говоря, к кровожадным чекистам, а встретил добродушного композитора-балалаечника-поэта Виктора. А тут еще выясняется, что этот самый красный Гундыр собирается поглотить не кого-нибудь, а их собственного вождя. Хорошо, предположил, большевики решили избавиться от своего командира. Такое бывает, Олег это знал – проходили по истории. Кто-нибудь, вроде Троцкого, нацелился на его место. Но при чем тут Усть-Сысольское ЧеКа? Ленин обитает в Москве, а это более тысячи верст отсюда.

– И в чем же Ленин провинился? – с трудом выговорил подросток.

– Правильно ставишь вопрос, – кивнул Виктор. – Он перед советской властью провинился. Вот читаю: «Гражданин Ленин составил обращение патриарху Тихону, в котором написал, будто правление большевиков, захватившее власть в России, непоправимо сгубило наше дорогое Отечество» …

– Постойте, Виктор, но разве не Ленин захватил власть в России? – встрепенулся Олег, изо всех сил пытаясь привести свои мысли в порядок.

– О черт! – негромко гаркнул делопроизводитель, засмеялся, сел за стол, уперевшись в него локтями, скрестил свои прочные ладони и постучал ими по большому выпуклому лбу. – Это не же не Владимир Ильич Ленин, а его однофамилец. Звать его Леонид.  Он тут был председателем съезда мировых судей. Ну как ты мог подумать, что мы на самого Ленина подымем руку?..

Продолжить интересную беседу не удалось. Дверь резко распахнулась, ударившись об что-то, отозвавшееся громким стуком, и в кабинет вошел человек в зеленом френче и аккуратными усиками над верхней губой. Обладающий цепкой зрительной памятью Олег узнал в нем одного из тех, кто выходил из здания, о чем-то споря и ругаясь с другим мужчиной.

Вошедший жестким взглядом оглядел Виктора и Олега и строго спросил:

– Савин, кто тебе дал право допрашивать гражданина Керенского?

– Товарищ Ляпунов, я его вовсе не допрашиваю, – отозвался Виктор. А затем повернувшись к Олегу спросил: – Так ты тот самый Керенский?

Олег ответить не успел, поскольку товарищ Ляпунов уставил свой суровый взгляд на него самого, вопрошая:

– Кто тебя сюда привел?

– Никто не привел, я сам пришел.

– Сам значит пришел. Молодец! – неожиданно похвалил Олега человек в зеленом френче. – Что ж, рассказывай о вашей с матерью контрреволюционной деятельности.

– Да не было никакой контрреволюционной деятельности, – совершенно спокойно ответил подросток, уверенный, что сейчас эти чекисты во всем разберутся и маму отпустят. – Можете хоть кого спросить. Вот нашего хозяина, например, Григория Ивановича.

– Уже спросили. Сказал, что действительно не было. Только это еще ничего не доказывает. Может он вас покрывает или сам участвует в ваших делишках.

Тут Олег осознал, что так просто решить проблему не получится и принялся судорожно искать аргументы, доказывающие их с мамой невиновность. Между тем Ляпунов продолжал наступление:

– Нам известно, что вы, вся ваша семейка, посланы в Усть-Сысольск, чтобы подготовить почву для прихода контры, захватившей в Архангельске власть с помощью английского десанта. Или ты скажешь, что это не так?

– Не так, конечно, – горячо затараторил Олег. – Я про этот десант в первый раз слышу. Да и каким таким образом мы с ними можем связь поддерживать. У нас в Архангельске нет никого, мы там никого не знаем. Да и если бы мы действительно занимались этой, как вы выразились, контрреволюционной деятельностью, то ваши же товарищи, петроградские чекисты, давно бы нас укатали в каталажку. Они же за мамой приходили, убедились, что она никакой политикой не занимается и отпустили…

– Может быть это и так, – неожиданно смягчился Ляпунов. – Вот и товарищ Колегов мне тут доказывал, что гражданку Керенскую надо отпустить.

Тут юноша догадался, что Колегов был тем самым вторым человеком, что вместе с Ляпуновым выходил из здания ЧеКа. 

– Так может мы ее и отпустим, – вмешался в разговор Виктор.

– Молчи, Савин! – цыкнул Ляпунов. – Это не твоего ума дело. И не Колегова вашего. Он ведь и за Леонида Ленина просил, уверял, что хороший он человек. Хотя тот сам признался на допросе, что ненавидит вас, большевиков. А петроградские товарищи вполне могли и проморгать этих Керенских. У них же дел выше крыши!

– Про Леонида Ленина ничего сказать не могу, меня тут долго не было, а вот этот парнишка к контре никакого отношения не имеет, – настаивал Виктор Савин. – Он, знаешь, мне Маяковского читал. Не может человек быть нашим врагом и любить при этом Маяковского.

– У тебя, Витя, только стишки на уме, – недовольно буркнул Ляпунов и уселся на стул, что стоял напротив Олега и на котором совсем недавно восседал веселый балалаечник. – Но я допускаю, что эти ваши Керенские действительно не контрреволюционеры. Только это они должны сами доказать.

– И как же мы это сделаем?

– А очень просто, – суровый Ляпунов нежданно-негаданно улыбнулся. – Пусть этот парень, что так любит Маяковского, поможет найти Степана Латкина.

– Того самого, что проходит по делу Ленина? – уточнил Виктор.

– Да, того самого. Латкин был с ним заодно. Он же бывший председатель уездной земской управы, а Ленин был председателем съезда мировых судей. Одна шайка-лейка.

– Чем же я могу вам помочь? – промолвил Олег, в тайне надеясь, что ему дадут какое-нибудь другое поручение, чтобы отпустили маму. Ему очень не хотелось стать виновником гибели людей, чья вину состоит только в том, что они большевистскую власть не любят.

– А очень просто, – Ляпунов, прищурясь, заглянул в Олежины глаза. – Твой отец эсер? Эсер, правильно. Так вот и этот Латкин тоже эсер. Значит у него, у его дружков и родственников, к тебе будет полно доверие. Нам они ничего не скажут, а вот тебе, сыночку Керенского, расскажут, как миленькие. И вот как только мы с твоей помощью арестуем Латкина, так твоя мамочка сразу выйдет на свободу. Ты меня понял?

Олег нехотя кивнул в ответ. Он совершенно не желал становиться иудой, но и маму нужно было как-то выручать. Значит надо сделать так, чтобы этого самого Латкина найти, предупредить об опасности, дать ему возможность скрыться, но так, чтобы чекисты об этом не догадались и решили, что младший Керенский его нашел и выдал. Таким образом и мама будет спасена и совесть юноши не пострадает. Для взрослого человека задача невыполнимая. Но подростку море по колено, он может все. Даже то, что невозможно. А иначе его всю жизнь будет мучить стыд.

Вечный стыд

Всю свою дальнейшую жизнь Олег Александрович мучался совестью, что не он спас маму, что чуть было не вступил на путь предательства, но почему-то особо переживал, что так и не возвел переправу через реку Сыктыв. Наверное, потому он и стал мостостроителем и на протяжении десятилетий возводил связывающие берега сооружения, чтобы эту дурацкую вину заглушить. Хотя и понимал нелепость и невозможность сделать то, что он тогда задумал.

Вернувшись в Кочпон, он направился не в избу Григория Ивановича, а в соседний дом, где жил дядя Саша Холопов, который привез семью Керенских сюда. Был поздний августовский вечер, на улице стемнело, но питерский архитектор еще не спал, а вместе с дочерью Ариадной, ровесницей Олега, сидел на кухне возле белесой печки и о чем-то с ней беседовал. Свою дочурку он именовал Рией.

Олегу нравилась рыжеволосая Ариадна, особенно ее пухлые щечки и длинный нос. И хотя он собирался поговорить с дядей Сашей тет-а-тет, юноша не решился сказать ей, чтобы она уходила, а потому изложил суть дела в ее присутствии.

Быстро выяснилось, что петроградский архитектор все знал – и об аресте Олежиной мамы и о тех, кто это сделал. Товарищ Ляпунов, как уже догадался Олег, был одним из начальников уездного ЧеКа, при этом в большевистской партии не состоял и полагал себя анархистом. Однако всех, кто не признавал советскую власть, люто ненавидел и готов был самолично расстрелять, хотя, к его большому сожалению, не имел на то полномочий. А вот его сподвижник Колегов то ли был большевиком, то ли им сочувствовал, но, будучи местным жителем, не жаждал крови своих земляков.

Ведал дядя Саша и о месте жительства Степана Латкина. Проблемы была, однако, в том, что и сами чекисты наверняка хорошо знали, где обитает бывший председатель уездной земской управы. Его знакомый всем усть-сысольцам двухэтажный дом стоял на улице Набережной, недалеко от реки, куда он регулярно ходит на рыбалку. Значит, Степан Осипович обретается в другом месте. Красные ищейки намерены узнать это место, задержать его, но так, чтобы заранее своего врага не вспугнуть. Поэтому им и понадобился Олег Керенский.

У петроградского юноши моментально созрел грандиозный план. Надо побывать в латкинском доме, поговорить с его близкими, предупредить, что за ним идет охота, предложить помощь, но с условием, что он придет в установленное и совершенно глухое место на берегу реки. При этом следует заранее соорудить из досок временный мост. Привести туда чекистов, указать на Латкина, потребовав освобождения мамы Оли. Но как только господа-товарищи чекисты бросятся его арестовывать, дать ему сигнал, чтобы он по мостику уходил. А когда вслед за ним побегут большевистские псы, дернуть незаметно веревку, что связывает между собой доски, мостик рассыплется и красные жандармы полетят в воду.

Этот блестящий план очень понравился Ариадне – девочка даже захлопала в ладоши, когда Олег закончил его излагать. Серьезный Александр Викентьевич Холопов улыбнулся, отчего приподнялись его черные с проседью аккуратные усы, а в больших глазах свернули веселые искорки. Только усладило душу строгого дяди Саши не мальчишеская затея младшего Керенского, а радость дочери.

Сославшись на позднее время, рассудительный зодчий отложил разговор на утро и повелел Олегу идти домой спать, что он и сделал. В избе Григория Ивановича он застал бабушку в полуобморочном состоянии. Она уже мысленно простилась не только с дочерью, но и с любимым внуком. Олег, как мог, ее успокоил и даже заверил, что мама Оля очень скоро выйдет на свободу. А утром, едва продрав глаза и наскоро перекусив, помчался в соседний дом – к дяде Саше и миленькой Ариадне.

Они поднялись с постелей позже Олега и только приступили к нехитрому завтраку, состоящему из парного молока и ржаных пирожков. Ими они угостили прибежавшего гостя, после чего втроем потопали в город. По мнению юноши, Ариадна в этой мужской компании была лишней, но она наотрез отказалась оставаться в Кочпоне – ей страсть как хотелось поучаствовать в деле спасения тети Оли.

Впрочем, Олежа был даже рад, что девочка идет с ними. Когда они поездом до города Котлас, а затем пароходом до Усть-Сысольска добирались к новому месту жительства, он почти не обращал на нее никакого внимания. Не до нее было. А вот теперь, когда их объединила общая затея, юноша почувствовал, что их души в чем-то родственны. И захотелось распушить хвост, как у индюка перед самкой.
Олег не знал еще, каким-таким образом они будут спасать его маму, но он предчувствовал приключения, навроде тех, что читал в книжках Капитана Майн Рида. Желая продемонстрировать свое бесстрашие, он принялся рассказывать о том, как в январе нынешнего года чуть не погиб при разгоне демонстрации в защиту учредительного собрания.

Однако его подвиги не произвели должного впечатления ни на Ариадну, ни на дядю Сашу. Александр Викентьевич отнесся к ним весьма неодобрительно, что выразил не словами, а осуждающим взглядом. Его дочь внимательно выслушала Олега, но быстро изменила русло беседы и заговорила о папином друге, знаменитом художнике Кузьме Сергеевиче Петрове-Водкине. При этом тоже не избежала хвастовства, сообщив, что три года назад он нарисовал ее портрет, которым восторгались такие светила в области живописи, как Бенуа, Бакст и Билибин.

Олег быстро понял, что в браваде ему Ариадну не превзойти и, дабы вновь сменить тему, спросил дядю Сашу, кто такой Гундыр, похитивший, по словам Григория Ивановича, маму Олю. Александр Викентьевич честно признался, что не силен в зырянских сказках, но в детстве что-то такое слышал от мамы и бабушки. Они им пугали, если Саша Холопов начинал шалить и не слушаться родителей.

Этот факт неожиданно вызвал интерес у Ариадны и ей захотелось узнать подробности. И тогда петроградский архитектор начал вытаскивать из памяти то, что знал про Гундыра. Оказалось, это что-то вроде многоглавого дракона, но он может принимать и человеческий облик, ездить на коне и жить в доме. Если вступить с ним в борьбу, то Гундыр выжжет все окрестности, причем настолько верст, сколько у него голов. Так что сражаться с ним дело не только опасное и бесполезное, но даже вредное.

Из этих слов Олег сделал вывод, что под Гундыром Григорий Иванович имел в виду не только ЧеКа, а всю многоголовую советскую власть.
Так за разговорами они довольно быстро – или Олегу показалось, что быстро – дошли до города и приблизились к двухэтажному дому на улице Набережной, где, как понял юноша, проживает Степан Латкин. Они поднялись по высокому крыльцу, и дядя Саша гулко постучал в дверь висячей рядом колотушкой. На стук вышла седовласая дама в сиреневом шелковом халате и, судя по тому, как она поздоровалась с Александром Викентьевичем, ей петроградский архитектор был знаком. Дядя Саша поздоровался в ответ, назвав ее по имени-отчеству (как именно, Олег не разобрал), и дамочка пригласила всю компанию пройти в просторную прихожую. После чего дети остались там и стоять, а хозяйка увела дядю Сашу куда-то вглубь дома.

Они отсутствовали минут десять или пятнадцать. Все это время Олег и Ариадна стояли, боясь без приглашения присесть, дабы их не уличили в невежливости. Юноша глядел на девочку, не опасаясь, что она сочтет его взгляд неприличным. Она ему все больше нравилась, и он стал подумывать, не влюблен ли он.

Дядя Саша вышел из ближайшей комнаты первым, ничего не сказал, попрощался с хозяйкой и пошел прочь, дав рукой сигнал, чтобы дети двигались за ним. На улице он быстрыми шагами направился прямо вдоль Набережной, затем резко повернул на Трехсвятительскую и двинулся вверх к центру города. Олег и Ариадна семенили за ним, стараясь не отставать и с трудом переводя дыхание. Остановился же Александр Викентьевич возле красивого двухэтажного дома неподалеку от массивного Стефановского собора.

Олег знал, что это за дом, поскольку ему уже довелось здесь бывать вместе с дядей Сашей, и архитектор поведал, что совсем недавно здесь размещался Торговый дом наследников Дмитрия Кузьбожева. Купец Кузьбожев, видимо, решил удивить провинциальных земляков и соорудил здание в модном стиле модерн – с ассиметричным фасадом за счет аттикова этажа, то есть одноэтажного выступа, с широким закругленным окном и красивой мозаикой над ним.

Ни в тот, ни в этот раз Олег мозаику не разглядел. Александр Викентьевич дошагал до двери, резко остановился и произнес:

– Вот что, детки, здесь, в этом доме, самое логово большевиков. Они его называют уездным комитетом своей партии. Дальше я пойду без вас, а вам даю очень ответственное поручение. Вернитесь на улицу Набережную, дойдите до ее конца, пройдите мимо высокого забора, за которым тюрьма, и сверните налево. Там будет тропа. Идите по ней примерно около километра мимо холма с соснами и дальше, пока не выйдите к реке Сысоле. Она там делает поворот в сторону города. Пройдите еще по берегу против течения реки и найдите полузаброшенный охотничий домик. Он не на самом на берегу, а чуть в глубине леса. Там скрывается Степан Осипович Латкин. Его легко узнаете, у него борода клинышком и усы, как у меня. Возможно, он будет с удочкой. Возможно, как всегда, опять решил ловить рыбу. Передайте ему, чтобы в город он ни в коем случае не возвращался, на него объявлена облава. И оставаться в этом ненадежном месте ему тоже нельзя. Пусть перебирается в Яренск, а оттуда в Архангельск. Там большевиков нет, они сбежали в Великий Устюг. Вы меня поняли?

Оба подростка кивнули головой, Александр Викентьевич развернул их на 180 градусов и подтолкнул в ту сторону, откуда они пришли. Детки поняли приказ и быстро зашагали по указанному маршруту. Только пройдя пару кварталов, Олег оглянулся, дабы убедиться, зашел ли дядя Саша в большевистское логово или идет за ними, и обнаружил, что в их сторону двигается невысокий, коротко стриженый человек в рубахе навыпуск. Юноше показалось, что это Колегов – тот, с кем он чуть не столкнулся вчера в здании ЧеКа. Возник соблазн: подойти к нему, рассказать, где находится искомый Латкин и потребовать, чтобы его соратники немедленно отпустили маму на свободу. Но он не мог показать себя предателем и ничтожеством в глазах Ариадны.

Подростки быстро прошли до конца улицы Набережной, миновали высокий забор с большущими воротами, за которым скрывалась тюрьма, где томилась Олежина мама, увидели тропу, ведущую к красивому холму с соснами и отражающимся на солнце красным песком. Но, прежде чем вступить на дорожку, ведущую к бывшему председателю уездной управы, Олег опять оглянулся и увидел, что Колегов идет за ними. И тогда он повернулся к подруге и быстро заговорил:

– Рия, нас преследует чекист. Пожалуйста, не смотри в его сторону. Он, видимо, понял, куда мы направляемся. Сделаем так: ты сейчас скройся вот за тем домом, а потом беги к Степану Осиповичу и скажи ему то, что твой папа просил сказать. А я постараюсь увести гундыровского прихвостня куда-нибудь подальше. Из нас двоих он, как пить дать, будет преследовать меня, а не тебя.

Ариадна все поняла и быстро исчезла из виду. А Олег глянул в сторону приближающегося Колегова и двинулся навстречу ему. Теперь уже никто не мешал ему продать душу Гундыру, потребовав в взамен свободу своей мамы. В конце концов, кто такой Латкин, он его знать не знает. А мама – это мама. Юноша не желал, чтобы революционные вихри сгубили ее здесь, в этом тихом маленьком городке.
 
Папа – это папа

Про Гундыра Олег Александрович вспомнил, когда давал интервью корреспонденту радио «Свобода». Тот не требовал, чтобы знаменитый мостостроитель рассказывал о своей жизни в маленьком городке, его интересовали революционные события России, чему юный Керенский был свидетелем. В разговоре, который моложавый журналист записывал на небольшой репортерский магнитофон, они двигались строго по хронологии. Когда дошли до весны 1918 года, Олег Александрович хотя и решил ничего не говорить о том, кто такой дядя Саша Холопов, который их повез на север, ни кем был для него Григорий Иванович, но про само поездку он все же рассказал.

– Какие-то наши друзья нам посоветовали поехать, дабы откормиться, под Вологду, в Усть-Сысольск, – название незнакомого города, который, вообще-то, довольно далек от Вологды, Керенский произнес особенно четко.

– Простите, – перебил собеседника журналист, давая понять, что не разобрал, о каком городе или деревне идет речь.

– Усть-Сысольск, – повторил Олег Александрович. – Маленький городок, деревушка даже…То есть Усть-Сысольск – это город, а мы поехали в деревню. Забыл ее название… Мы сняли комнату у крестьян в этих избах и начали отъедаться. Кормили нас знаменитыми ржаными пирогами, хозяин у нас был замечательный, это я тоже прекрасно помню. Он очень хорошо был к нам расположен…
Далее Керенский не без удовольствия поведал о своих неудачных охотах на уток, после чего рассказал о том, как закончилось это великолепие:

– Я был утром на охоте, когда пришли люди с ружьями и повязками на рукавах, всех без всякой подготовки увезли на грузовике… Меня ждали, я успел вернуть хозяину ружье, и нас увезли в Усть-Сысольск, а затем в Москву.

Олег Александрович не стал упоминать о том, что его маму уже арестовывали чекисты и уж тем более ему не хотелось говорить, как он по-дурацки пытался ее вытащить из усть-сысольских застенков. Он и сам про это забыл или ему казалось, что забыл. В жизни было столько событий – зачем вспоминать о каком-то неприятном эпизоде из собственного детства. Шестьдесят три года прошло, если он не ошибся в расчетах.

В те далекие времена в весьма далеком Усть-Сысольске был момент, когда он был на грани морального падения, оказавшись перед мерзким выбором: выдать прихвостням красного Гундыра ни в чем не повинного человека, которого они, вне всякого сомнения, расстреляют или ничего никому не говорить, но тогда его мать останется в тюрьме и, скорее всего, погибнет.

Увидев, как его самого и его подругу Ариадну, когда они отправились в лес, дабы предупредить об опасности бывшего уездного начальника Латкина, преследует чекист, Олег поначалу выбрал первый вариант своего поведения. Ариадну от отправил к месту пребывания этого человека, а сам двинулся навстречу к чекисту.

Ему казалось, что он все рассчитал: пока их преследователь доложит, куда положено, где находится этот самый Латкин, пока они доберутся до него, свергнутый уездный начальник успеет скрыться. Однако все пошло не так.
Олег, опустив глаза, шел в сторону Колегова, юноше не хотелось его видеть. А когда он все-так посмотрел в том направлении, то увидел, что чекист таинственным образом исчез. Олег побежал к месту, где увидел Колегова в последний раз, надеясь его найти, и краем глаза разглядел, что тот стучится в большие ворота так называемого замка. «Замком» усть-сысольцы называли обнесенную высокими стенами тюрьму.

Все стало понятно: Колегов их с Ариадной вовсе не преследовал, он шел в тюрьму. Там находились арестованные чекистами люди, мама Оля была в их числе. Пока Олег соображал, что же ему делать, Колегов скрылся за воротами. Стучать, требовать, чтобы он вышел, для него имеется важное сообщение, казалось нелепым. И юноша пошел туда, куда несли его ноги.

По идее, они должны были привести парня в здание бывшего подворья какого-то монастыря, занятого красными карателями, но для этого нужно было свернуть на Сухановскую улицу. Олег не повернул и пошел дальше. Все то время, пока он шагал, из головы, точно заноза, не выходила недужная мысль: как он мог вообразить себя полноценным взрослым мужчиной? Взрослые люди знают, как им поступить в той или иной ситуации. А он понятие не имеет, что ему сейчас делать. И самого себя он представлял маленьким человечком перед многоголовым драконом-великаном Гундыром, готовым в любое мгновение его сожрать или просто смахнуть лапой куда-нибудь в сторону.

Так он и шагал, пока не оказался возле Троицкого собора. Олега крестили при рождении, но посещать церкви он не любил. Особенно ему претило стоять во время долгих служб и слушать заунывное пение хора и не менее скучные проповеди. В школе ему и его дружкам-одноклассникам нравилось преподносить себя атеистами, а на уроках закона Божьего задавать преподавателям каверзные вопросы, доказывая, что Бога нет. Но теперь ему потребовался защитник, причем более могущественный, чем проклятый Гундыр. И он зашел в маленькую Троицкую церковь, стоящую на самом краю обрывистого берега реки Сыктыв.

Дверь он открыл без особого труда. Внутри никого не оказалось, окна храма излучали свет, весьма неравномерно падающий на иконы. Олег посмотрел вверх на распятие, думая, о чем же попросить Всевышнего: чтобы выпустили маму или за Рию замолвить словечко? Вместо этого, он негромко произнес: «Боже, помоги мне стать взрослым!»

Сказав эти слова, он быстро перекрестился, резко повернулся и вышел из храма. Куда идти, он не ведал, а потому повернул направо – подальше от города, который заканчивался совсем рядом, Северо-Загородной улицей. А там начиналось местечко с гордым именем Париж. Дядя Саша во время одной из прогулок поведал Олегу, что здесь более сотни лет назад жили плененные бойцы великой армии Наполеона. Жили недолго, после того как русская армия заняла столицу Франции, их отпустили по домам. А Парижем стали называть эту территорию возле Усть-Сысольска.
Юноша свернул налево и, потеряв счет времени, бродил вокруг города, время от времени заходил в него, стараясь не приближаться к двум проклятым зданиям, где разместились местное ЧеКа и уездный комитет большевистской партии. Только когда покрасневшее августовское солнце потихоньку скрывалось где-то в районе Западо-Загородной улицы, он все же решил двинуться в сторону Кочпона. Ему было стыдно показаться перед родными, а также предстать перед Рией и дядей Сашей. Он ничего не сделал – маму не спас, Латкина не предупредил, а весь день просто так шатался по городу. Но если он не вернется, то это только прибавит им беспокойства, а бабушку вообще добьет.

В наступившей темноте он без труда отыскал дом Григория Ивановича Холопова, приоткрыл скрипучую входную дверь и услышал голоса, доносящиеся из светлицы. Не имея никакого понятия, что ему сказать, как оправдаться и за что повиниться, он в два счета дошел до дверей большой комнаты, открыл ее и разглядел, как в полутьме за прямоугольным столом, накрытом красной с узорами скатертью, и пузатым самоваром посредине, освещенные парой свечей сидят и пьют чай Григорий Иванович, дядя Саша с Рией и тетей Верой, бабушка с Глебом и – тут Олег не поверил своим глазам – мама Оля.

От удивления, не зная, что сказать, юноша застыл на месте. Из ступора его вывел громкий голос Григория Ивановича: 

– Вот он – наш герой!

Олег решил, что дядя Гриша над ним издевается, но в этот момент мама вскочила из-за стола, подошла к юноше, нежно обняла его и тихо сказала:

– Ты мой спаситель, Олежа. Спасибо тебе!

Затем Ольга Львовна поцеловала сына в лоб и усадила за стол рядом с собой, отчего всем остальным пришлось потесниться, а Глебу притащить еще один стул. Бабушка налила блудному внуку чай, а рядом, на блюдце, положила кусок пирога с рыбой. Никто не смотрел на него осуждающе, более того, он почувствовал, что его здесь почитают за храбреца. И тут в подростке проснулся зверский аппетит. Он за целый день не положил в рот и крошки, а потому принялся наверстывать упущенное.

Его пока не стали ни о чем расспрашивать, чтобы дать «герою» вволю поесть, а из рассказов дяди Саши он узнал, что Рия с честью выполнила задание – нашла Латкина, предупредила о готовящейся  облаве, и он на ее глазах собрал вещички и ушел. А сам Александр Викентьевич в «логове большевиков», разместившемся в здании в стиле модерн, отыскал своего знакомого Василия Чуистова, недавно вступившего в большевистскую партию и занявшего высокий пост в уездном комитете. Он был чем-то занят, читал бумаги, но краем уха слушал, что ему говорил питерский зодчий: дядя Саша убеждал молодого партийца, что Ольга Львовна Керенская политикой не занимается, к контрреволюции никакого отношения не имеет, и если ее выпустят, то он готов служить новой власти в качестве архитектора. Никакого впечатления его слова на Чуистова не произвели, и он посоветовал обратиться с таким предложением к заместителю председателя уездного исполкома товарищу Сорвачеву.

Василия Ивановича Сорвачева Холопов знал плохо, помнил только, что в очень давние времена он поступил в Усть-Сысольское двухклассное училище, когда будущий архитектор его уже заканчивал. Но, ничего не поделаешь, пришлось шагать в уездный исполком, благо он находился совсем рядом, на улице Спасской. В кабинете зампреда дядя Саша Сорвачева не застал, он, как ему сообщили, носится по зданию с какими-то проектами. Битый час Холопов его ловил, а когда поймал, повторил все то, что говорил Чуистову. Слова про невиновность Керенской пребывающий в состоянии возбуждения Сорвачев пропустил мимо ушей, а вот услуги в качестве архитектора Василия Ивановича заинтересовали, и он сходу спросил: «Дом физкультурника сможешь соорудить?». «Да, ради Бога», – ответил Александр Викентьевич, и Сорвачев, бросив все дела, вместе с дядей Сашей направился в бывшее подворье Ульяновского монастыря. Они нашли всех усть-сыольских чекистов собравшимися в большой комнате. Шло важное совещание, но Сорвачев на правах уездного начальника его прервал и потребовал немедленно освободить Керенскую. Тут поднялся жуткий гвалт, Ляпунов кричал, что исполком ему не указ, и он лично расстреляет жену недобитого премьера, однако несколько большевистских карателей посчитали требование Василий Ивановича справедливым, если, конечно, петроградский гость соорудит для них Дом физкультурника.
Тогда Ляпунов, Сорвачев и Холопов для разрешения спора пошли в уездный комитет ВКП(б), и на этот раз Чуистов, завершивший свои дела, их выслушал, однако не понял, что за Дом физкультурника они намерены воздвигнуть. Пришлось всей компания, в которой стало на одного человека больше отправиться в уездный исполком, где Сорвачев продемонстрировал какие-то документы и телеграммы из Москвы.

Они бродили из здания в здание, их группа то увеличивалась, то уменьшалась, но закончилось все в кабинете чекистского делопроизводителя, некоего Виктора Савина. А тот не только составил приказ об освобождении Керенской, но и препроводил дядю Сашу до тюрьмы и лично вручил документ ее начальнику. Когда Ольга Львовна вышла из затхлой камеры, чекист сказал, что у нее замечательный сын, и именно его она должна благодарить за освобождение.
Как оказалось, в тот день, пока Холопов бегал по городу, совещание уездной Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем продолжилось, был поставлен вопрос об освобождении Керенской, голоса разделились примерно поровну, но все решило выступление делопроизводителя Савина. Он заверил собравшихся, что муж Керенской, конечно же, негодяй, но вот ее сын – наш человек, настоящий революционер, и будущее принадлежит именно такой молодежи.

Вот так, сам того не желая, Олежа Керенский стал героем в глазах друзей и близких.

Когда он поел, начались расспросы: всем было интересно, чем он так прельстил сурового чекиста, но юноше ничего было сказать, и он отмалчивался, что друзья и близкие сочли за скромность.

Прежде чем разойтись, мама Оля, посоветовавшись с дядей Сашей, приняла решение, что их семейству пора собираться в дорогу. Здесь стало небезопасно, в любую минуту чекисты могут передумать. Александр Викентьевич с Рией и Верой Дмитриевной останутся. Архитектор пообещал новой власти спроектировать Дом физкультурника и намерен это обещание исполнить.

Не прошло и недели, как чекисты действительно передумали. Утром в дверь дома дяди Гриши постучали, не любивший долго дрыхнуть Григорий Иванович ее открыл, и вошли вооруженные винтовками Савин и Колегов. Виктор объяснил не успевшему выспаться семейству Керенских, что пришла телеграмма из Москву с приказом доставить их в столицу. Вещички уже были собраны, но в доме не оказалось Олега.

Он, едва взошло солнце, отправился снова на охоту. Пока его ждали, погрузили в ожидавший на улице грузовик нехитрый скарб. Маму Олю, и Глеба разместили там же, в кузове, бабушку Колегов запихнул в кабину, и сам уселся рядом.
Как только появился Олежа, его, не дав зайти в дом, усадили в кузове рядом с родными. Он успел только помахать рукой провожавшим Григорию Ивановичу, дяде Саше, тете Вере и Рие. Юноша еще не подозревал, что больше никогда их не увидит.
Последним залез в кузов Виктор Савин, крикнув водителю «Трогай!», стукнул по крыше кабины и устроился на скамеечке рядом с Олегом.

Весь день они тряслись по бугристой дороге, делая небольшие остановки для перекуса собранными в дорогу ржаными пирожками, запивая обычной водой. Во время одной из них Виктор признался Олегу и его маме, что он наконец нашел в поэзии нужную интонацию и сочинил стихотворение «Горд звон», что в переводе с зырянского означает «Красный звон». Его напечатают в завтрашнем номере «Зырянской жизни». Ольга Львовна попросила добродушного чекиста почитать, что он с удовольствием сделал. Ни Олег, ни его мама толком ничего не поняли, поскольку стихотворение было написано на зырянском языке, но бывшая узница его похвалила, уловив лишь музыку стиха, и предрекла молодому поэту большое будущее .

К вечеру они добрались до города Котлас, где Савин и Колегов простились с арестованными, передав их местным чекистам. Те с ними особо не цацкались, частенько говорили меж собой: «Не пристрелить ли нам их по дороге? Зачем их тащить в Москву?», но все же доставили на поезде в столицу, где всю семью препроводили на Лубянку и поместили в большую женскую камеру. Там они провели шесть недель, но в конце концов после допроса их выпустили под расписку, что они не покинут пределов России.

Однако Советскую Россию они все же вынуждены были покинуть. У Глеба обнаружили туберкулез, в сыром и холодном Петрограде его ждала неминуемая гибель. Вырваться из большевистского ада им помог знакомый врач, бывший эсер Борис Соколов. Вместе с ним Ольга Львовна с детьми по фальшивым документам перебралась в независимую Эстонию, оттуда они переехали в Швецию, а затем в Лондон.

…Все это осталось «за кадром» интервью, которое Олег Александрович дал корреспонденту радио «Свобода». Но журналисту такие подробности были не нужны, и, окончив беседу, он выключил магнитофон, поблагодарил собеседника, быстро распростился и ушел. Керенский опять остался в одиночестве.

За окном высветилось заходившее за горизонт редкое для английской зимы солнце. Олег Александрович посмотрел на аккуратные двухэтажные домики, заполонившие окраину Лондона, и попробовал вспомнить, как выглядели избы в селении возле Усть-Сысольска, в котором им довелось обитать в том почти забытом 1918 году.

Ничего на ум не приходило. И, странное дело, подумал он, из головы совершенно вылетело название зырянской деревни, но четко запомнился мифический зырянский персонаж по имени Гундыр. Что-то вроде то ли великана, то ли дракона. Захотелось узнать поточнее, и Олег Александрович не нашел ничего лучше, как пойти в свой кабинет, зарыться в обширной библиотеке, начав поиск с Британской энциклопедии. Разумеется, ничего не нашел, но продолжал искать, пока не услышал голос дверного звонка.

Трель застала бывшего мостостроителя, когда тот стоял на лесенке, просматривая книги самой верхней полки. Пришлось быстро спустится, что было совсем не просто при его восьмидесяти годах, выйти в коридор и открыть дверь. А там – подумать только – стоял и широко улыбался собственной персоной Олег Олегович Керенский, его сын.

– Hello, Dad, sorry I came without calling  – выдал давно потерявший связь со своим отцом пятидесятилетний малыш.

Олег Александрович несколько секунд соображал, что ему ответить: обругать за то, что на долгие годы забыл про него или сразу все простить. Ничего не решив, он подошел к сыну и молча его обнял, причем очень крепко.

А после они сидели в столовой и пили индийский чай, не по-английски, без молока, но с сэндвичами, и делились последними новостями. По настоянию хозяина квартиры, говорили на русском языке. Олег Александрович ожидал, что сынок начнет рассказывать про свой любимый балет, про гениального русского танцовщика Рудольфа Нуриева, но он начал совсем с другого:

– Я, пап, знаешь ли, очень полюбил твоего папу.

– Это кого же?

– Твоего папу, я же сказал, – вынужденно объяснил своему ничего не понимающему отцу Олег Керенский-младший.

– Но ты же его никогда не видел.

– Да, не видел, но он у меня вот здесь, – с этими словами Олег Олегович похлопал правой ладонью по своему сердцу. – И здесь. – На этот раз он постучал пальцем по лбу.

Олег Александрович молчал в ожидании пояснений, и они вскоре последовали.

– Я, папа, сыграл твоего отца в кино, – прихвастнул блудный сын. – В Голливуде сняли потрясающий фильм под названием «Красные». Он про Джона Рида – был такой американский журналист, в семнадцатом году приехал с женой в Петроград, наблюдал за большевистским переворотом, а потом описал его в своей книге «Десять дней, которые потрясли мир».

– Хорошо. А ты-то тут причем?

– Я-то не причем. Но ведь твой отец был российским премьером, когда происходили все эти события. Вот мне и предложили его сыграть.

– И получилось?

– Не мне судить. Но, знаешь, я вот что подумал: давай-ко сходим на его могилу. Тебе известно, где он похоронен.

Где похоронен его отец, Олег Александрович хорошо знал – сам же его и схоронил на кладбище Putney Vale. Но, к своему стыду, сообразил, что ни разу с того времени не посещал этой могилы. А идея навестить отца вместе со своим сыном, ему показалась великолепной. И еще, старый мостостроитель подумал, что это место, где Александр Федорович Керенский нашел вечный покой, послужит мостиком от него, Олега Керенского к его отцу, умершему одиннадцать лет назад, а также к совершенно живому, вновь обретенному сыну.