Писюгун

Вечер, кухня, на столе недопитый чай и вазочка с карамельками в липких фантиках. За окном фонарь мигает, как заика. Вы говорили о ерунде, о фильмах, о том, что соседи опять сверлят в субботу. А потом он зачем-то полез в телефон, показывать смешного кота, но рука соскользнула, ремень звякнул, и вдруг — вот он.

Писюгюн.

Слово это выплыло из детства, из тех времён, когда всё называлось как-то по-домашнему, без стеснения, но с улыбкой. Писюгюн — не член, не пенис, не хозяйство. Это что-то среднее между писюном и огурчиком, между игрушкой и правдой.

Он показал его так, как показывают новую машинку во дворе: «Смотри, что у меня есть». Без пошлости, без вызова, с какой-то удивлённой гордостью, будто сам только что обнаружил это у себя и решил поделиться открытием.

Писюгюн выглядел забавно. Не грозно, не величественно, а именно забавно — чуть взъерошенный, с головкой, которая смотрела в сторону, как любопытный щенок, высунувший нос из будки. Кожа на нём была нежной, почти прозрачной, с лёгким перламутровым отливом, как у мыльных пузырей, которые дети ловят на лужайке. У основания, где начинались волосы, он казался ещё беззащитнее — маленький, тёплый, спрятанный в тени, но сейчас выставленный на свет.

Пахло от него странно и трогательно. Чистотой утреннего душа, чуть-чуть мылом с запахом моря, и одновременно чем-то тёплым, домашним — как пахнет одеяло, под которым спал ребёнок. Никакой агрессии, никакого мускуса. Обычный писюгюн обычного человека, который вдруг решил показать свою тайну.

Ты смотрела и не знала, куда деть глаза. Не от стыда, а от нежности. Потому что в этом жесте было столько доверия, столько глупой, наивной открытости, что хотелось не смеяться, а погладить по голове и его, и этот самый писюгюн. Сказать: «Какой ты у него хорошенький. Какой настоящий».

В этом писюгюне поместилось всё его детство — ссадины на коленках, первая любовь в песочнице, страхи перед тёмной комнатой и радость от найденного клада. Он лежал в его руке, как доказательство того, что мы все когда-то были маленькими и беззащитными, и только потом научились притворяться взрослыми.

Он показал писюгюн — и будто скинул всю броню. Остался просто человеком. Смешным, тёплым, пахнущим мылом и чуть-чуть счастьем.

А потом спрятал обратно, застегнул джинсы, налил чаю. И вы сидели дальше, говорили о соседях и котах, но в воздухе осталось что-то лёгкое, как пух одуванчика. То, что нельзя потрогать, но можно помнить.