Пердон запердон

Пердон запердон — слово, которое не лежит на языке, а прыгает. Сонорное «р» упирается в нёбо, «дон» отдаёт где-то в диафрагме, а всё вместе звучит как смесь извинения и хулиганства, замешанная на постсоветском пространстве.

Представь, как оно рождается. Где-то на рынке, в очереди за сметаной, когда бабка с тележкой наступает тебе на ногу. Ты открываешь рот, чтобы выдать что-то приличное, а вылетает — оно. Пердон запердон. Бабка улыбается беззубым ртом, и конфликт рассасывается, как сахар в горячем чае.

В этом слове живёт всё: попытка быть европейцем, провал этой попытки и принятие провала как нормы жизни. Французское «pardon» пыталось въехать в русский язык на белом коне, но получило по морде российской действительностью и вышло из драки с фингалом и улыбкой.

Пахнет оно по-разному. Утром — перегаром и надеждой. Днём — пылью и бензином. Вечером — жареной картошкой и усталостью. На вкус — кисло-сладкое, с горчинкой, как недорогое вино из тетрапака, которое пьют в электричках под стук колёс.

Текстура у него шершавая. Не гладкое, не отполированное, а такое, с заусенцами, за которые цепляется смысл. Когда произносишь — кадык дёргается, плечи опускаются, мир перестаёт быть врагом.

Пердон запердон не требует ответа. Оно само — ответ. На грубость кассирши, на внезапный локоть в метро, на собственную неловкость, когда пролил пиво на соседа. Это слово-амнистия, слово-индульгенция, слово-плевок в вечность с оттенком покаяния.

В нём слышится эхо подъездов с перегоревшими лампочками, запах кошек и жареных семечек, звон трамваев и мат из соседнего двора. И при этом — лёгкий намёк на Париж, на бульвары и каштаны, на то, что мы могли бы быть другими, но не случилось.

И в этой неслучившести — вся соль.

Так что когда мир наваливается тяжёлым, когда хочется послать всех и вся, когда нервы на пределе — выдохни и скажи:

— Пердон запердон.

Мир хмыкнет, поправит кепку и пойдёт дальше. Потому что это слово — как бальзам на душу, только с перцем. Им не лечат, им живут.