Исчезновение Баронессы

Дверь, обитая кожей грешника, не знавшего раскаяния, отворилась с таким надрывным стоном, будто её петли смазывали исключительно слезами обманутых вдов. Я переступил порог, и само время, споткнувшись о порог, решило замереть, дабы не мешать моему изумлению. В прихожей, где вместо вешалок из стены торчали костлявые пальцы судьбы, висел густой туман, пахнущий старыми тайнами и дешёвым одеколоном палача. Мои сапоги, привыкшие к паркету столичных балов, брезгливо скрипнули, коснувшись пола, который, казалось, пульсировал в ритме затухающего сердца. Прежде чем я успел осознать, куда занесла меня жажда приключений, тень за моей спиной услужливо захлопнула дверь и, кажется, даже заперла её на засов, сделанный из берцовой кости слишком медлительного гостя. Пути назад не было, впереди же простиралось нечто, способное заставить покраснеть даже самого искушённого чёрта.

Моё имя – Артемий Лебедев, и я, как принято говорить, «решатель проблем». Не тех, что касаются протекающих кранов или неверных жён, а тех, что шепчутся в тёмных переулках, тех, что заставляют седых банкиров бледнеть, а могущественных лордов – дрожать. Моя последняя «проблема» была особенно пикантной: исчезновение баронессы Эвелин де Монтегю, известной своей коллекцией редких артефактов и, что более важно, своим не менее редким умением наживать врагов. Полиция разводила руками, мистики шептали о проклятиях, а я, Артемий Лебедев, получил анонимное письмо, написанное кровью и пахнущее серой, в котором указывался этот адрес. Адрес, который, как оказалось, вёл не просто в дом, а в самое сердце кошмара.

Полки, выполненные в виде раскрытой грудной клетки какого-то необыкновенного монстра, тянулись вверх, уходя в полумрак. На другой стене изображена армия мёртвых, они тянут свои каменные руки, на лицах страдание, бездушные глаза смотрят в пустоту. Их руки – это вешалки, и я невольно представил, как на них могли бы висеть плащи тех, кто осмелился сюда войти. Из потолка торчала, словно прорывающаяся сквозь портал, голова рогатого демона. Разинутая клыкастая пасть словно пыталась кого-то порвать на куски, а из глотки вырывалось адское пламя. М-да. Редко, где встретишь такой светильник.

Пол выглядит так, словно посередине трещина, а из бездны прямо тебе в душу смотрит множество огненных глаз.

Углы комнаты тонут в густой, почти осязаемой тени, которая, кажется, шевелится сама по себе, словно живое существо. Вдоль плинтусов тянется искусная резьба, изображающая переплетённые змеиные тела, чья чешуя тускло поблёскивает в свете адского пламени. Окна занавешены тяжёлым бархатом цвета запекшейся крови, и сквозь них не проникает ни единый луч дневного света. На массивном столе из чёрного дерева покоится чернильница в форме черепа, а перья для письма кажутся вырванными из крыла падшего ангела. Каждый предмет здесь дышит древним проклятием, заставляя сердце биться чаще в предчувствии чего-то неизбежного и рокового.

В центре этого мрачного чертога стоит зеркало в раме из потемневшего серебра. Но отражение в нём не спешит повторять ваши движения; оно замерло, словно вглядываясь в глубину вашей измученной души. Рядом — ложе, укрытое шкурами диких зверей, чьи оскаленные пасти напоминают о бренности земного бытия. Воздух тяжёл, он пропитан запахом ладана и старой пыли, будто здесь веками томился узник своих собственных страстей. Кажется, стоит лишь коснуться стены, и холод камня просочится под кожу, превращая кровь в ледяной поток. Здесь нет места надежде, лишь вечный покой и шёпот тех, кто давно покинул этот суетный мир.

В этом уютном склепе не хватало лишь одного — хозяйских тапочек, сшитых из ушей слишком любопытных кредиторов. Я подошёл к зеркалу, и моё отражение, зевнув, показало мне язык, явно намекая, что мой галстук завязан из рук вон плохо для предстоящего апокалипсиса. На столе, рядом с черепом-чернильницей, лежала записка: «Ушёл в ад по делам, ключ под левым глазом мертвеца на стене. Обед в бездне, не обожгитесь».

Интрига заключалась в том, что левых глаз на стене было ровно три сотни, и каждый из них подмигивал мне с плотоядной надеждой. Внезапно из пасти потолочного демона вместо адского пламени вывалился счёт за коммунальные услуги. Судя по количеству нулей, грешников в этом сезоне поджаривали исключительно на элитном газу. Я коснулся стены, и она не просто отозвалась холодом, а деликатно попросила меня помыть руки, прежде чем лапать антиквариат. Кажется, это проклятие имело весьма скверный характер и диплом парижской академии этикета.

Я решил не спорить со стеной, ибо в этом доме даже штукатурка обладала самомнением выше, чем у столичного князя. Попытка найти ключ среди трёх сотен подмигивающих глаз превратилась в своеобразное свидание с вечностью: каждый зрачок сулил мне либо вечное проклятие, либо скидку в лавке гробовщика. Когда я, наконец, нажал на нужное веко, стена издала звук, средний между вздохом облегчения и хрустом старых костей, и выплюнула ключ, покрытый инеем забвения.

В этот момент зеркало решило, что мой галстук — это не самая большая беда, и начало транслировать прогноз погоды для преисподней: ожидались кратковременные дожди из серы и умеренный ветер со стороны чистилища. Тапочки из ушей кредиторов, которых так не хватало, внезапно обнаружились под кроватью; они нетерпеливо шевелили мочками, явно желая подслушать мои мысли. Я сел на край ложа, и шкура дикого зверя подо мной сочувственно рыкнула, намекая, что арендная плата за этот склеп включает в себя не только золото, но и пару-тройку нераскаянных грехов. В воздухе повис вопрос: стоит ли гасить адское пламя в светильнике, если оно — единственный источник тепла в этом ледяном царстве этикета и тлена?

— Ты видишь этот счёт из пасти демона? — я ткнул пальцем в бумагу, упавшую на пол. — Тут нулей больше, чем честных людей в Петербурге.

Зеркало в серебряной раме лениво сплюнуло на пол сгусток тьмы и отозвалось голосом, похожим на скрип виселицы:
— Послушай, приятель. Ты вваливаешься в приличный склеп, топчешь пол своими сапогами за сорок рублей и начинаешь ныть о налогах? Здесь адское пламя жрёт больше, чем камин в Зимнем дворце. Хочешь тепла — плати грехами. Нет грехов? Сходи убей кого-нибудь, я подожду.

— Убивать скучно, — отрезал я, поправляя галстук. — А вот твои тапочки из ушей кредиторов выглядят так, будто они всё ещё пытаются расслышать процентную ставку. Скажи мне, любезное отражение, если я нажму не на тот глаз на стене, меня просто проклянут или сначала заставят выслушать лекцию о манерах?

— Сначала лекция, — зевнуло зеркало. — А потом тебя сожрёт шкура с кровати. Но не переживай, она делает это с исключительным парижским изяществом.

— Великолепно, — я поднял ледяной ключ. — Значит, мы договорились. Если я не вернусь из бездны к обеду, передай чёрту, что его интерьер — безвкусица, достойная лишь провинциального палача.

И вот, когда последний отблеск адского пламени задрожал в глазницах настенных мертвецов, я понял: истинный ужас кроется не в клыках демона и не в шёпоте теней. Он — в безупречном этикете бездны, где за каждый неверный вздох тебе предъявят счёт, заверенный самим Сатаной. Я шагнул в пустоту, поправляя манжеты, ибо если и суждено погибнуть в пасти вечности, то пусть это случится с изяществом истинного петербургского денди, оставив зеркалу лишь эхо моей ироничной улыбки.

Бездна встретила меня не воплями грешников, а вежливым кашлем невидимого лакея. Шагнув за порог, я обнаружил, что пустота имеет вкус выдержанного хереса и консистенцию взбитых сливок, в которых завязли мои столичные амбиции.

— Извольте предъявить ваш пропуск в небытие, — прошелестел голос из тумана, пахнущего жжёной рукописью.

Я вытащил ледяной ключ. Он пульсировал в моей руке, словно украденное сердце, и иней на его бороздке складывался в ироничную эпитафию. Стены коридора, мимо которого я шествовал, были обиты кожей не просто грешников, а исключительно критиков, не сумевших вовремя оценить изящество чужого слога. Они до сих пор шептали правки к моим шагам, жалуясь на излишний шум подошв.

Впереди замаячил свет — не тот благостный, что обещают в церквях, а ядовито-зелёный, какой бывает в глазах ревнивой актрисы. Там, за столом из застывшего крика, сидел сам Барон. Он помешивал ложечкой в чашке с кипящей смолой и читал свежий номер «Северной пчелы».

— Опаздываете, Лебедев, — не поднимая глаз, произнёс он. — В аду пунктуальность — единственная добродетель, за которую ещё не ввели налог. Садитесь, шкура на стуле сегодня в духе и, кажется, не собирается вами завтракать. Поговорим о баронессе. Она, знаете ли, задолжала мне не душу — это нынче дешевка, — а рецепт идеального петербургского сплина.

— Послушайте, Барон, — ответил я, стараясь не обращать внимания на то, как стул под моими бёдрами робко пытается укусить меня за панталоны. — Рецепт сплина прост: возьмите один серый петербургский рассвет, добавьте туда три невыплаченных долга и щепотку презрения к человечеству. Взбалтывать, но не смешивать с надеждой.

Барон отложил газету и посмотрел на меня взглядом, в котором отразились все дуэли девятнадцатого столетия.

— Слишком пресно, — отрезал он. — В этом нет дьявольщинки. Мне нужно, чтобы от этого сплина вешались даже ангелы в прихожей, а не просто зевали модистки. Кстати, ваше сердце... оно всё ещё бьётся. Непорядок. В небытии пульс считается дурным тоном, вроде как прийти на бал в грязных сапогах.

Барон медленно отодвинул чашку со смолой, и в этот миг за его спиной материализовались двое: рожи кирпичом, плечи шире каретного пролета, в малиновых сюртуках из кожи обманутых вкладчиков. Один из них, поигрывая увесистым кастетом из чистого метеорита, сплюнул на пол, который тут же обиженно взвизгнул.

— Слышь, Лебедев, — пробасил тот, что покрупнее, — ты чё Барону фуфло толкаешь? Рецепт твой — для гимназисток. Нам нужен конкретный сплин, чтобы штырило до самых пяток, а ты тут про рассветы затираешь. Ключ на стол, быстро, пока мы тебе счётчик в годах жизни не включили.

Я почувствовал, как ледяной ключ в кармане забился в истерике. Барон лишь усмехнулся, поправляя перстень на мизинце.

— Не кипятись, Колян, — бросил он подручному. — Наш гость просто забыл, что в Петербурге за базар принято отвечать на Чёрной речке, даже если эта речка течёт из дёгтя. Ну что, Лебедев, будем ключ колоть или сразу перейдём к процедуре изъятия амбиций без наркоза? У нас тут, знаешь ли, стрелка забита с вечностью, и мы на неё явно не пешком пойдём.

Я выложил ключ на стол из криков. Он затих, признав поражение перед грубой силой малиновых сюртуков. Барон коснулся металла, и иней мгновенно превратился в чёрную слизь.

— Баронесса не исчезла, Лебедев, — произнёс он, и голос его стал холоднее могильной плиты. — Она сама стала этим сплином. Она растворилась в тумане, который вы так поэтично описывали, оставив после себя лишь долги и этот ключ от двери, которой не существует.

Колян шагнул вперёд, его метеоритный кастет тускло блеснул. Но я лишь улыбнулся. В кармане моего пальто лежала не рукопись, а последняя воля Эвелин — вексель, выписанный на имя самой Смерти.

— Вы искали рецепт, Барон? — прошептал я, когда стены начали осыпаться пеплом. — Идеальный сплин — это осознание того, что даже в аду вы остаётесь лишь скучающим зрителем в чужой пьесе.

Вспышка ядовито-зелёного света поглотила и стол, и критиков, и Барона. Я очнулся на набережной Мойки. В руках был не ключ, а пустая визитка. Расследование было окончено: баронесса не была похищена, она просто вышла из игры, в которой правила придумывали не мы. Петербург снова был сер, пуст и бесконечно прекрасен в своём равнодушии.