Критика. Глава 4

Глава четвертая. Третье мнение


Студия одного из немногих острых ток-шоу о культуре. Ведущий (то есть я — Филипп Морен) пытается сохранять беспристрастность, но это безнадежно.

В студии Антуан Гранжан. Он сидит расслабленно, почти развалясь в кресле. Его поза, взгляд исподлобья, немногословие — это поза человека, который уверен в своей правде, силе и той почве под ногами, которую он для себя определил. Он говорит рублеными фразами, с примесью просторечий, иногда с усмешкой. Его аргумент — это часто не логика, а апелляция к опыту («я видел это»), к некому общему чувству, которое он считает истинным.

Напротив — Жан-Пьер Дюваль. Он сидит прямо, подчеркнуто собранно. Его жесты театральны и отточены. Он говорит нарочито литературно, сложносочиненными предложениями, с обилием терминов, имен и отсылок. Его речь — это перформанс как оружие. Он не просто высказывает мысль, он ее исполняет, наслаждаясь звучанием собственного голоса и остротой формулировок. Его аргумент — это факт (или то, что он преподносит как факт), гипербола и язвительная насмешка.

Я задаю вопрос о современной культуре и ее роли в осмыслении истории.

— Друг мой, — начинает Дюваль, сразу захватывая пространство, с легкой брезгливой улыбкой, — честно говоря, мне всегда было интересно: ваш творческий метод — это осознанная стилизация под «народность» или следствие определенного интеллектуального багажа? Вы конструируете этого грубоватого, уставшего от правды бывалого человека, который смотрит на всю мишуру цивилизации свысока, или это… ну, вы понимаете… ваше естественное состояние? Ваши тексты, при всей их безыскусности, претендуют на роль некоего голоса «земли и рода». Но ведь это же лубочный романтизм!

— Бро, ты очень сложно говоришь. — Гранжан, не меняя позы, смотрит на него с ленивым любопытством, как на редкое насекомое. — Прямо целые монологи разучил, да? У тебя для каждой передачи они заранее написаны? У нас тут не спектакль твой. Ты все время играешь какую-то роль: то великого писателя, то гениального режиссера, то последнего историка-истину-ведающего. А сам-то кто? Где твоя земля-то? Откуда ты вообще? Из какой такой реальности? Из книжек своих, что ли?

Дюваль вскидывает бровь, делая удивленное лицо:

— О, боже мой, классический аргумент в стиле «а ты кто?». Превосходно! Мы опускаемся до уровня кухонной склоки с соседкой мгновенно. Я оперирую фактами, мой друг. Тем, что очевидно. Архивными документами, свидетельствами эпохи. А вы оперируете… какими-то мифическими категориями. «Земля», «народ», «правда». Это не аргументы, это фантомы, которыми удобно прикрывать отсутствие конкретики.

— А я и не собираюсь с тобой на твоем поле играть, — Гранжан усмехается. — Бла-бла-бла — это не мое. В твои бумажки я не лезу. Я про людей пишу. Которых ты в жизни не видел и не поймешь. Ты для них — как инопланетянин. Ты про выдуманных героев своих можешь рассказывать, они у тебя, я гляжу, все про все знают. А спустись в любую пивную, спроси про жизнь людей — ты же сдохнешь там от одного запаха. Твоя правда — она мертвая. Потому что на бумажке. А моя — живая. Воняет потом, кровью, дешевым табаком. Тебе это противно. Поэтому ты и кричишь так громко про свою «истину» — чтоб своего страха не слышать.



(Продолжение следует)