Дурдом

(фрагмент романа)

Ведьма
1995

Скосив глаза вбок, Катька украдкой наблюдала за ведьмой.
Тварь эта вызывала у неё внутреннюю дрожь, и Катька не могла ответить себе, из-за страха или ненависти. А ненавидела она в ней всё: сухие сомкнутые губы, подчёркнуто презрительную отстранённость, а в особенности бездонные пустые рыбьи глаза. И зенки эти, вытянутое, как язык, бледное лицо с высокими скулами, тонкие, лошадиные лодыжки, бесили Катьку, в чём она не желал признаться даже себе: была в ней, заразе, какая-то порода и утончённость, которой не было в ней самой. На ведьмином фоне казалась Катька себе самой беспородной дворнягой, с круглым простецким лицом, глуповатыми выпуклыми глазами и коротким вздёрнутым носом. Не говоря уж о веснушках, чёрт бы их побрал!

Присутствовала в этом, по Катькиному мнению, вселенская несправедливость и подлая насмешка судьбы, зачем-то замаскировавшей ведьму под нормального человека.
Ведьм да колдунов любой специализации нынче развелось, как прусаков в заводской столовой, чего только ни предлагали – от избавления от зависимостей до снятия сглаза и возврата в любящие семьи блудных мужей. Была ли Ведьма настоящей колдуньей, Катька ответить затруднялась, да только, случайно или нет, а когда Рябая Зойка, у которой на воле осталась обожаемая пятилетняя дочь, плюнула Ведьме в жидкий суп-баланду под молчаливое одобрение других баб, та, исподлобья воткнув в обидчицу ледяной взгляд, сквозь зубы прошипела единственное слово: «Прокляну». А вечером же разболелся у Зойки передний зуб. Маялась, бедняга, двое суток, пока не вырвали – со стоматологией в стране бесплатной медицины и на воле было так себе, а уж тут и вовсе не церемонились. Так и ходила с тех пор со старушечьей щелью на самом видном месте, но длинный язык оставшимися зубами благоразумно прикусила.

Бойкая Анька, не сделавшая выводов из Зойкиной беды, громко сказала, что душить надо таких тварей голыми руками, без суда и следствия. И на другой день прострочила на швейной машинке ладонь, да так здорово, что пришлось накладывать швы в тюремном лазарете.
После того случая Ведьму не трогали, молча ненавидели, за спиной шептались, а Катька на внутренний отворот халата пристегнула булавку от дурного глаза. Так, для собственного спокойствия.
Ненависть, мудро рассуждала Катька, это боль, не нашедшая другого выхода. Её можно какое-то время скрывать от окружающих, и даже довольно успешно, учитывая, что большинство людей слепы и глухи к чужим переживаниям. Можно долго прикидываться обычным, прислушиваясь, как тикает внутри запущенный часовой механизм. Но если не найти ей выхода, то рано или поздно она взрывается изнутри и наносит повреждения сродни тем, что наносит граната помещению с наглухо запертыми окнами и дверями.

Дурой Катька никогда не была и в человеческой натуре отлично разбиралась, хоть институтов и не кончала…хотя как не была, раз сюда загремела? Дура она и есть, самая что ни на есть дурацкая: «Катюнь, будь ласка, закинь подруге подарочек на днюху, а? Всего два квартала от тебя, а мне через весь город переть». Вот с этим «подарочком» её и приняли, прямо в подъезде.
Но по выходу на волю вынашивала Катька масштабные планы, в число которых входил и вожделенный институт. Мужик что, он и так в жизни пробьется, одними голыми руками и громким голосом, даже вовсе тупой и безголовый, а женщине без высшего образования никуда. На фабрику она больше не вернётся – на всю жизнь нашилась, спасибо. Нет, у Катьки имелись амбиции, и «вышка» на пути к ним была первым шагом…ладно, вторым, после отсидки. Выучится она на психолога, чтобы за версту распознавать всякую больную на голову нежить.

И теперь чуяла Катька звериным женским чутьём, тем, что дураки называют интуицией и что на самом деле – обычный опыт, внимательность и знания, что граната эта внутри Ведьмы уже взорвалась: видела там, на дне её прозрачных глаз, выжженную ледяную пустошь персональной преисподней, чуяла носом гарь и копоть чёрной жизни.
Держалась Ведьма особняком, ни с кем не дружилась – да никто б её и не принял, разве что ковырялки, с которыми той западло было знаться самой. Но и не конфликтовала ни с кем. Вот эта-то высокомерная отстранённость, а вовсе не её преступление, и бесило в чертовке больше всего, будто она - королева в изгнании, а они все, и Катька в том числе, - челядь, не достойная внимания Её Величества.
Не интересовали её ни маленькие женские радости вроде дележа посылок или тюремных праздников. За внешностью своей особо не следила, косметикой не пользовалась, да её и не было, масок для волос из размоченного ржаного хлеба не делала, хотя блюла себя в опрятности, до скотства не запускалась.

Было она когда-то хороша собой, даже сейчас в обтянутых желтой кожей высоких скулах и вызывающе гордой посадке головы угадывалась неброская славянская красота, та, которую с первого раза не заметишь, мимо пробежишь, зато уж когда разглядишь, то больше не сможешь жить спокойно – так и будешь вечно искать глазами, тянуться взглядом, как тянется мягкими губами новорожденное теля к источнику жизни – мамкиной сиське. Страсть к красоте – великая вещь, следующая после необходимых для выживания еды и тепла. Жрачка – питание для тела, а красота – пища для души.

Когда мы слышим или видим что-то невыразимо прекрасное, мы восклицаем: «Это божественно!». Когда совершаем что-то негодное и чувствуем тяжесть внутри — это и есть Бог. Он мается и бьётся в осквернённом храме своём, потому что единственный храм, в котором Он живёт — это ты сам. А если не-живёт и храм твой пуст, то не разбудят его никакой звон и волшебные ритуалы. Их задача - вызов не Бога, а страха. Страх хорошо заполняет пустоты. Но даже пустой человек иной раз лучше полного страхом и ненавистью, потому что в последнем   совсем не остаётся уже места для Бога.

Все они старались окружать себя красотой даже здесь – особенно здесь: кружевным бельём, вязанными салфетками, яркими головными косынками, щуплыми комнатными цветами и резными снежинками на окнах, чтобы вконец не оскотиниться, не потерять души.
Все, кроме Ведьмы. Потому что, верно, никакой души у неё давно не было. Одно радовало – выйдет отсюда Ведьма глубокой старухой, далеко за сорок. Если вообще выйдет.

Никаких писем и передачек Ведьма не получала, видимо, одна была на всё белом свете или и на воле всех достала своим высокомерием. А вот сегодня вдруг получила! Письмо в простом белом конверте с двумя неброскими марками. Вот это они все обалдели, включая саму получательницу! Впрочем, та молча сунула его в карман, будто не особо и удивилась. Только лицом чуть дрогнула.
Страшно любопытно было Катьке, от кого письмо и что такого пишут в нём неприятной соседке.

Ведьма тем временем извлекла из кармана мятый конверт, разгладила и, удивлённо дрогнув бровью, перечитала обратный адрес, видно, что не в первый раз. Затем аккуратно надорвала край конверта и вынула оттуда обычный клетчатый листок. Глаза Ведьмы быстро пробежали по строкам, дрогнули и остановились, а рот глуповато приоткрылся.

Катька в изумлении повернула голову, больше не скрывая жадного любопытства. Она увидела, как дёрнулись и расширились зрачки соседки, заливая жуткую светлую воду радужных оболочек, и замерли, остановившись в самом низу страницы.
Взгляд Ведьмы остекленел, а затем она издала страшный длинный хриплый вой, яростно комкая тетрадный лист.
И тут случилось чудо, только страшное: лицо её разом оплыло и поехало на сторону, обвисая концами тонких губ, будто всё время держалось на узле на затылке, а теперь он вдруг лопнул. Мелкие хищные зубы обнажились, а челюсть удивлённо отвалилась вниз.

Катя ойкнула и испуганно прикрыла руками рот.
Болтовня, ругань и смешки по углам затихли – на шум начали оборачиваться. С верхних нар свесились удивлённые подсолнухи опрокинутых лиц, обрамлённых лепестками волос, ища источник странных звуков. Гомон сквозняком пронёсся по камере, достигнув ушей смотрящей.

Пожилая цыганка Нана, мотающая девятый срок за непутёвого мужа и троих сыновей, крякнула, тяжко поднялась, оправила юбку и вразвалочку подошла к нехорошему месту. С долгим холодным вниманием энтомолога смотрела на скрюченные судорогой пальцы Ведьмы и перекошенное лицо. С видимым сожалением вздохнула, блеснув золотом зубов:
– Ладно, бабы, праздник же какой – Вознесение Господне!
И, размашисто перекрестившись на окно, пошла звать надзирателей.

Дождавшись, когда неприятную соседку уволокут в лазарет и стихнут злорадные охи да ахи, Катька быстро нагнулась и незаметно выудила из-под комковатого одеяла удивительное   письмо, произведшего такой переполох. Аккуратно расправила и разгладила на бедре клетчатый лист.
Ломкими печатными буквами, пьяно гуляющими по строкам, там было выведено всего несколько фраз:

«ЗДРАСТВУЙ МАМА.
КАК У ТИБЯ ДЕЛА? Я ЖИВУ ХАРАШО.
ЕСЛИ ТИБЕ ЧТОТА НАДА НАПИШИ.
ОДЕЖДУ ИЛИ ЕДУ. ИЛИ ИШО ЧИВО.
МАША».
В самом низу стояла приписка:
«Я НА ТИБR НИ АБИЖАЮС»

Катька пожевала губами, недоумевая, что же именно так поразило в нём непробиваемую дрянь, мимоходом удивляясь, что у той, оказывается, была дочь, которую Ведьма чем-то обидела. Не найдя ответов, задумчиво убрала письмо в тумбу.

Часть I

Таня
1994

Не зря говорят, что каждый человек – могущественный творец, которому под силу переписать сценарий реальности на свой вкус – у Тани, похоже, получилось. Последние несколько лет она яростно мечтала, чтобы после Нового года сразу наступала весна. Зима, конечно, хороша – праздники, горки, лыжи и всё такое, но уж больно длинна, зараза. Ясное дело, что весна в их широтах так желанна именно из-за зимы, а то в какой-нибудь Африке, где зимы вовсе нет, скукота смертная: ни тебе трепетного ожидания оттепели, ни тревожного влажного ветра перемен и счастливых предвкушений, которым никогда не суждено сбыться, но в которые упорно веришь, как свято веришь в новогоднее чудо.

На Танин вкус вполне достаточно и декабря с январём, чтобы насладиться этими радостями, а февраль вообще лишний. Хотя, если подумать, то за февраль обидно! Вот скажите, граждане хорошие, за что мы с ним так? Кому-то досталось аж по тридцать одному дню, а ему, бедняге, всего двадцать восемь, и лишь раз в четыре года с барского плеча дополнительный паёк - плюс один, как десятку к пенсии, чтоб не возмущался. Ну ладно, февралю сделали обрезание, чтобы хоть на несколько дней приблизить весну. Июлю и августу тоже по праву перепало по тридцать одному: летний день год кормит, а два лишних дня — это два года корма. А октябрю за какие такие заслуги? Январь тоже неоправданно растянут. Если октябрь с январём в добровольном порядке пожертвуют по одному дню в пользу братца-февраля, как раз в нём будет тридцать, как во всяком порядочном месяце. Не хотят добром отдать, силой отнять и поделить, опыт в стране имеется!

И вот, наконец, сила Танинового намерения сработала – вторую неделю с середины января было плюс три и лил дождь. Осторожно ощупывая в луже под ногами льдистое дно, Таня всё же поскользнулась, но успела ухватиться за нависающую над тропинкой ветку – реакция у неё была отменная, спортивная. Голова под меховой шапкой мгновенно вспотела от выброса адреналина, и Таня насупилась – вспомнила бабку из магазина. Оттуда, из магазина, она и шла, так ничего и не купив. А не купила ничего из-за той самой бабки, так её поразила беспредельная бабкина наглость.
Дело было так: вошла Таня в двери, влагу снежную с шапки стряхнула, перекинула предусмотрительно сумку на живот и выудила из неё кошелёк. В кошельке лежала одинокая банкнота в полтинник - остатки жалкого аванса - и ключи от квартиры. Чтобы не топтаться лишнего в тёмном подъезде, ключи сразу вынула, переложила в карман куртки. И тут обнаружила вместо полтинника пустоту. Таня мгновенно обернулась, уловив за спиной лёгкое движение, колыхание воздуха, и обнаружила сзади эту самую старуху, поймавшую купюру прямо в полёте! Таня улыбнулась, готовая поблагодарить расторопную бабуську, но не тут-то было – вместо ожидаемого «девушка, вы деньги обронили», бабка круто развернулась на стоптанных каблуках и резво потрусила к выходу с ЕЁ деньгами! Таня так оторопела, что несколько секунд простояла в пустом зале гастронома прежде, чем окликнуть нахалку.
– Эй, женщина! – заорала она вслед старухе. – Вообще-то это моя купюра!
Старуха действовала так решительно, что в голову закралась робкая мыслишка: банкнота вовсе не её, Танина, свою она где-то до магазина посеяла, а бабулька, может, вообще мимо проходила. Поэтому в глубине души она ожидала отпора и недоумения. Однако ничего такого не случилось: не поднимая головы, бабка молча сунула деньги Тане. Раздуваясь от негодования, Таня так же молча убрала их обратно в кошелёк и выскочила на улицу, напрочь забыв, зачем нелёгкая занесла её в гастроном.

Ну и народ – на ходу подмётки рвут! А потом в общественном транспорте этот божий одуванчик будет громче всех орать, возмущаясь невоспитанной молодежью и падением нравов! Таня вообще заметила, что тот, кто уважения не заслужил, требует его громче других.

Низкое влажное небо тяжело наваливалось на плечи, подумать только – всего четыре, а темно, будто сумерки! Идёшь на работу в темноте, возвращаешься в ней же. Не жизнь, а убогое существование дождевого червяка.
Выбирая клочки чистого асфальта и ступая по льду, как по минному полю, Таня пробиралась всё ближе к дому, когда ухо уловило какой-то звук. Она замерла и насторожилась. Кожа под одеждой ощетинилась крупными мурашками. Вслед за подозрительным звуком раздался то ли стон, то ли птичий вскрик, а затем глухой звук удара о землю. Ещё до того, как обернуться, Таня поняла, что ЭТО. Сердце тревожно оборвалось в желудок, вызвав резкий приступ тошноты. Она обернулась.
На снегу, под стеной панельной пятиэтажки, темнело тело. Мимо прокатился круглый цветной предмет, который порывом ветра утянуло за угол дома. Тогда Таня и услышала этот сверлящий душу визг, поднимающийся к темнеющему небу, дробящийся о стены нахохленных домов и опадающий обратно на землю острыми осколками. Она всхлипнула и набрала в лёгкие побольше воздуха. Звук исчез, и только тогда поняла, что визжала сама. В паузе между вдохом и выдохом кто-то внутри головы спокойно сказал:

– Полно, не видишь, они только напугались.

Действительно, Таня заметила, как в двух окнах панельной хрущёвки мгновенно задёрнули шторы, а в одном моргнул и погас свет. Граждане, чьи сердца так ждали перемен, очень настороженно отнеслись к их приходу и предпочитали не высовываться, если дело не касалось непосредственно их.
– «Пожар» надо орать, не помнишь, чему на курсах самообороны учили? – скучливо проворчал голос в голове.

Таня мысленно согласилась и захлопнула рот. Судорожно вздохнув, она пронзительно заорала:
– Пожар! Горим!!!

Тут же захлопали форточки и сквозь подступающую темноту Таня   услышала хлопанье оконных рам и встревоженное разноголосье.
– Ну всё, теперь без тебя справятся, – похвалил внутренний советчик.
Таня вяло удивилась, сколько же всего успело произойти в голове за такое короткое время, но тут её накрыла с головой горячая волна адреналина, выброшенного в кровеносную систему, накрыла и поволокла в густую бурую тьму бессознательного.

***

Рывшийся в соседней помойке бомж вздрогнул и обронил что-то обратно в контейнер – морозную тишину разорвал пронзительный, сверлящий барабанные перепонки женский вопль. Большой чёрный пёс у его ног встрепенул ушами, шерсть на мохнатой спине встала драконьей гривой.

- Шшш, Кант, - тихо окликнул бездомный. - Нам не нужны неприятности.

Одновременно с визгом порывом ветра мимо пронесло пёстрый предмет, нелепый для января. Зонт был цветным до клоунского, каждый клин разного цвета – голубого, цыплячьего, алого, фиолетового. Рассмотреть его в подробностях бездомный не успел: зонт прибило к заметённой лавке, от угла дома метнулась тень, подхватила увязшего в кустах беглеца, ловко сложила и мгновенно скрылась за домом.
Бомж озадаченно повертел головой и вернулся к прерванному занятию – подтянулся и быстро извлёк из контейнера несколько крохотных томиков. Воровато оглядываясь, сунул добычу за пазуху,
тихо свистнул собаке и поспешил прочь из неспокойного двора, черепашьи втянув в воротник лохматую голову.

Маша
1994

Мама сердилась. Она всегда сердилась и ругалась, когда Братик кричал. Тогда надо было сидеть тихо, не высовываясь из-под кровати, и не шептаться с Мишей. Второй день у Миши сильно болел живот, он тихонько поскуливал, прижимая к нему ладони и свернувшись калачиком. Мишины стоны раздражали Маму, и мальчик сдерживался изо всех сил.
Брат кричал, выгибаясь спиной и колотя ногами по полу. Возмущённые соседи снизу колотили по трубе отопления. Маша слышала ласковое мамино бормотание и тихие уговоры, перешедшие в шёпот. Шёпот сменился на колыбельную, под которую уснули и они с Мишей.

Утром Миша тихо скулил, глотая слёзы и придерживая живот обеими руками. Вчера в животе пекло и тянуло, а сегодня начало дёргать, и дерготня эта становилась всё сильнее раз от разу. Особенно невыносимо резало ночью. Мама накрошила в ложку горьких таблеток, сунула в рот, велела запить противной тёплой водой и не ныть. Миша выпил и запил, честно стараясь не ныть, потому что с Мамой шутки были плохи. Но выходило не очень: нытьё прорывалось само изнутри Миши, вне зависимости от его желания и крепко закрытого рта.

Маша ласково гладила его по руке, робко и испуганно заглядывала в глаза, но больше помочь ничем не могла.

На третий день, когда дёрганье перешло в рези, почти непрерывные, дышать стало тяжело и горячо, и Миша скулил, не прекращая, сверху нависло красное от гнева Мамино лицо.

- Вылезай, - велела она резко.
Корчась от боли, Миша боком выполз из-под кровати. Маша вынырнула следом.
- Тебя звали? – нахмурилась Мама.

Маша помотала головой.
- Ну вот и марш обратно! – отрезала Мама.

Отвернув покрывало, Маша смотрела, как Мама взяла Мишу за плечо и повела – почти поволокла – в тесную тёмную прихожую. Там она что-то сняла с вешалки, отперла дверь, и они вышли прочь. Дети почти никогда не покидали квартиру, только однажды, когда у Миши заболел зуб и он хныкал несколько дней, Мама водила его к доктору по медицинской карте брата и вернулся он весь в соплях, зарёванный и без двух передних зубов. Маша оставалась дома одна, слушая, как брат равномерно стучит железной машинкой по столу, раскачиваясь на стуле.
Наверное, Мама опять повела Мишу к врачу.

Вернулась она скоро, но за окном уже стемнело. И одна.
Швырнула ключи на полку, шваркнула туалетной дверью и даже обожаемого сына – а Маша знала, что Брат, в отличие от них с Мишей, настоящий Мамин сынок – не обняла перед сном, молча напихала ему в рот картофельное пюре, придерживая за щёки, помыла и отвела в постель. Накормить Машу она забыла, а та не напомнила о себе и тем более не рискнула спросить про Мишу – Мама в гневе была скора на расправу, и рука у неё была тяжёлая, хоть и маленькая. Они всегда чутко улавливали Мамино настроение, в последнее время всё чаще мрачное.

Маша переживала за друга, как же это он остался совсем один в темноте, в больнице, без неё, Маши, они же не разлучались ни на минутку. Она тихо заплакала, растирая слёзы по лицу.

Раньше Мама была добрая, Маша помнила, как они сидели вечерами все вместе на продавленном диване, и она читала сказку им всем, а не только Братику. А ещё они смотрели мультики по телевизору. Телевизор был чёрно-белым, пузатым, но она живо представляла себе недостающие цвета.
А потом всё изменилось: Брат стал чаще капризничать, плеваться едой, выталкивая изо рта кашу языком, брыкаться и биться головой о стол. Он больше не интересовался играми и игрушками. Мама тогда долго качала его на коленях, а им велела не высовываться и не попадаться на глаза. Из-за этого Мама стала нервная и сердитая, а под глазами у неё залегли тяжёлые сиреневые тени.
Так они и жили: Мама с Братом – на верхнем этаже квартиры, а они с Мишей – внизу, на матрасе, в своём подкроватном мирке.

Только на следующий вечер, когда Маму немного отпустило – Маша поняла это по вернувшемуся ритуалу вечернего чтения сказки Брату и плавным спорым её движениям – Маша набралась смелости спросить, где же Миша и как его животик.
Мамина лицо мгновенно закаменело, а тонкие брови привычно сдвинулись, образуя трещину-складку над носом, и Маша тут же прикусила язык и вжала голову в плечи, ожидая оплеухи.
Однако та разомкнула сухие губы и кратко ответила:

- Улетел.
- Куда? – пискнула Маша, удивлённо приоткрыв рот.
- К доктору Айболиту, - бросила Мама.
Отвела глаза и уточнила:
– В Африку.
- Доктор вылечит ему животик? – осмелела Маша.

Мама мрачно посмотрела на девочку, и та съёжилась под холодом её взгляда. Больше она ничего не спросила, торопливо доела свой ужин, облизала тарелку и сползла на их с Мишей, а теперь только её одной, место под кровать. Она скучала по нему, его тёплому привычному присутствию, их шёпоту и тихой болтовне, его хриплому смеху и мягким ладошкам с короткими пальчиками.

Маша заснула в слезах, хотя должна была радоваться, что Миша встретится с добрым доктором и у него больше никогда ничего не будет болеть. Потому что она плохая девочка, бессовестная эгоистка и думает только о себе, вспомнила она Мамины слова, всхлипывая и проваливаясь в сон.

На другой день Мама сообщила, что уходит в магазин за продуктами и велела Маше присматривать за Братом и сидеть тихо.

Дверь за Мамой захлопнулась, и Маша вынырнула из укрытия. Сытый и умытый Брат восседал за столом, чиркая карандашом по листу бумаги. Карандашные линии вырывались за его пределы и пачкали стол, Маме это точно не понравится, но она не решилась указать на это: раньше с Братом можно было даже играть, а теперь он вообще не обращал на неё никакого внимания, скользя мимо пустым мутным взглядом, холодным и равнодушным, как мокрое полотенце.

- Давай пазлы собирать, кто быстрее? – на всякий случай предложила она.

Брат не отреагировал, будто не слышал и не видел никого вокруг. Лист бумаги перед ним стёрся до дыр и теперь он чиркал карандашом сквозь него по столу, издавая отвратительные скребущие звуки. Маша тоскливо зажала ладошками уши.
Она опустилась на пол и долго собирала пазл одна, сопя и высунув кончик языка. В картинке не хватало нескольких фрагментов, как зубов в Мишином рту после зубной поликлиники. Маша замерла, глядя на дырявого кота Леопольда, потом быстро размешала картинку и аккуратно сложила пазл обратно в коробочку.
Она вспоминала, как однажды вечером, уложив Брата, Мама ушла, оставив их одних. Маша вылезла из-под кровати и кинулась к окну, встав на цыпочки. На стекло налип жёлтый лист – наверное, прибило ветром.

- Смотри! – закричала она, оборачиваясь.

Миша подошёл и встал рядом, сопя вечно забитым носом.
Это было ещё красивее, чем снежинки, которые Мама клеила перед Новым годом! Нет, снежинки тоже были красивые, но иначе. От этой картины в животе у Маши немедленно стало тепло и завозились сладкие пузырьки, как от лимонада – она как-то пробовала. Только пузырьки от листа не ударили потом в нос больно, как после шипучки.
Тут в окно стукнула ветка и лист сорвался вниз, уносимый потоками воды. Дома напротив размылись и поплыли…

Маша решительно поднялась, распахнула скрипучие створки шкаф и долго смотрела внутрь, гадая, что принято носить в Африке. В шкафу было не особенно много вещей, тем более их с Мишей, только костюмчики Буратино, Мальвины, Зайчика и Лисички-Сестрички, из которых они давно выросли.

После тяжёлых раздумий она выудила и натянула старую Мамину кофту, неловко ловя за спиной её левый рукав, на которой случайно наступила, и направилась к двери, скрывающий волшебный мир доктора Айболита, а теперь и Миши. Нужно его отыскать!
Она оглянулась на Брата – тот ни на секунду не прервал своего занятия, хотя карандаш уже стёрся наполовину, оставив в полированной столешнице глубокие бороздки, - и повернула ручку замка.


Виталик
1992

Люда всю жизнь была женщиной осторожной до нерешительности. Благодаря этой черте, воспеваемой советской идеологией под именем скромности, она не сделала карьеры, которую ей прочили с молодости – всё опасалась кого-то обидеть, невольно подсидеть, прослыв выскочкой и карьеристкой.

Благодаря ей же не делала попыток удержать мужа, мучительно долго уходившего из семьи к юной студенточке, по иронии судьбы тёзке. А что, очень удобно – не надо опасаться оговориться в постели, никаких тебе нейтральных кисонек и заек, была одна Люда, не первой свежести, а стала другая, из новой коллекции, не мальчик ведь уже, на память надежда небольшая.
А может, встала бы у двери решительно, пока он нарочито долго собирал манатки, паковал штопанные ей, Людой, семейники в новый кожаный чемодан, купленный к будущему летнему – семейному! - отпуску, крикнула бы хрипло:

– Не пущу!
и остался бы дома, выбросил из головы юную стерву, наглую воровку, присвоившую чужое брачное имущество, да и жили бы дальше до самой смерти, как и планировали двадцать лет назад. Может, не зря он пытался поймать её ускользающий взгляд, терзаемый чувством вины и ещё больше - страха, ждал, пока остановит, не даст сделать роковой шаг в неизвестность – видела, как отчаянно этого боялся.
Но не остановила, отвела глаза и молча закрыла дверь за их общим прошлым, повернув ключ на два оборота.

Не то, чтобы сейчас Людочку особенно мучили сожаления об утраченном счастье, тем более что бывший давно обжился на новом месте, да и сама она обзавелась милым другом.
А вспомнилось к случаю – секретарша Ленка, тщательно обводя перламутровой помадой овал приоткрытого рта, взахлёб делилась счастьем подруги, вложившей деньги в новую финансовую компанию «Афина» и за полгода наварившей на трёхкомнатную квартиру. Она, Ленка, тоже вложила – мечтала о машине, о том, как по утрам станет подъезжать к крыльцу института не на трамвае, как простые обыватели – тут Ленка презрительно скривила на сторону свежеокрашенный рот, и так-то не особенно ровный – а на новенькой девятке, желательно цвета «мокрый асфальт», но на первый случай сойдёт и любого. Восьмёрка, впрочем, тоже прокатит.

– А ты что сидишь? – обернулась Ленка к Людочке. – Так и будешь всю жизнь с сыном жить? Ни он личную жизнь не устроит, ни сама.

Ленка попала в цель. Машина Людочке была без надобности – и ездить на ней некуда, и водить некому, сын Виталик по технике полный неумеха, даром, что закончил политех. А вот вторая квартира бы пришлась очень кстати, чтобы отселить сыночку. Не то, чтобы тот сильно напрягал её своим присутствием, но пора и честь знать, своей семьёй обзаводиться. Милый друг Гена, опять же, намекал, что надо выталкивать из семейного гнезда прожорливого птенца-переростка. Впрочем, вопреки мнению милого друга, жрал сын не много и что дадут, не выпендривался и в одежде, да и вообще был привередлив только к проклятым своим книгам.

Самого Виталика установленный порядок бытия нимало не смущал, зарплату он ежемесячно клал на сервант, всю до копейки, иногда только просил на книги. Но если Людочка определяла более важные финансовые приоритеты, например, покупку одежды или поездку, не перечил, а молча шёл читать в городскую библиотеку. Они, книги, были ему и друзьями, и любовницами. Мать только вздыхала и ерошила огненные кудри сыночки, залипшего в очередной роман. Да и то сказать – какие девушки? Куда, в их с Виталиком хрущёвскую двушку? Ну уж нет, ей этакого счастья – толкаться на крохотной кухне с чужой девкой, даром не надо!

И вот, пожалуйста, Ленка со своими заманчивыми россказнями об инвестиционных чудесах, немыслимых ещё пять лет назад. Параллельно по телеку крутили рекламу МММ - «Афины» московского разлива. Но МММ в Приволжске не было, так что «купить жене сапоги» можно было, лишь вложившись в местную «Афину». Проблема заключалась в том, что вкладывать Людочке было совершенно нечего: их с сыном совместного дохода едва хватало на быт, но никак не на приличный вклад.

Пару недель она тяжело засыпала, долго ворочалась в постели, вздыхая об упущенном счастье домовладельца, пока её ни посетила блестящая идея: Людочка пошушукалась с коллегами и знакомыми, произвела несколько десятков звонков и нашла риэлтора, согласившегося за весьма подъёмное вознаграждение продать их квартиру. Квартирка в центре, пусть и небольшая, ушла влёт, за неделю. Когда стали приходить незнакомые люди посмотреть на жильё, а потом мать начала деловито паковать вещи, снимая репродукции Шишкина и Репина с выцветших стен, Виталик, наконец, оторвался от очередного томика, на этот раз Бунина, и удивлённо поинтересовался, что происходит в доме. Людочка возбуждённо поведала, как решилась на серьёзный шаг, возможно, впервые в жизни, и всё ради блага единственного сына, и какие радужные перспективы их ожидают буквально через несколько месяцев. Деньги за квартиру, полная сумма за минусом затрат на переезд, уже лежала в «Афине», обрастая, словно метастазами, невиданными процентами.

Виталик пожевал губами и спросил, где они будут обитать до этого благословенного времени – так и сказал, дословно. Людочка немного обиделась на сыновнее недоверие, так как всё заранее и тщательно продумала: договорилась с друзьями и знакомыми, что поживут у них, у каждого по неделе-дней по десять, чтобы чрезмерно не стеснять. Не безвозмездно, конечно. Все согласились, некоторые с радостью – с работой нынче было тяжко, и лишняя копейка в семейный бюджет не повредит: кто копил на отпуск, кто на школьные принадлежности будущим первоклассникам, кто – на зимнюю резину.

Таким образом, всё было расписано Людочкой до лета этого года, времени, когда Семёновых ждало новоселье. Вернее, сразу два новоселья.
Они снесли в подвальную кладовую скарб и некоторую мебель – купят новую, оптимистично уверила Людочка, таская на помойку нехитрые пожитки, новая жизнь – новые вещи.

Потянулась череда мытарств. Виталику что: в каждом новом временном доме он мгновенно обживал укромный уголок, где уютно и незаметно устраивался с очередной книжонкой, и уплывал в иные миры, а вот Людочка ужасно страдала – ей приходилось уживаться с хозяевами дома и часто милые люди при близком контакте оказывались не такими приятными, как хотелось бы. Между тем в Виталиковом НИИ становилось беспокойно, прошла волна массовых сокращений, а оставшимся на местах счастливчикам урезали зарплату, нещадно задерживая выплату и тех крох.

Катастрофа грянула ближе к весне, когда в талой воде поплыли нечёсаные облака: поползли тревожные слухи о банкротстве «Афины». Людочка в панике бросилась в офис финкомпании, перед запертыми дверями которой обнаружилась толпа вкладчиков человек в сто. Толпа возбуждённо бурлила, периодически колотила в затворённые двери и требовала объяснений. Из-за дверей визгливым женским голосом отбрехивались, что гендиректор уже едет и беспокоиться не о чем, а толпится и сеять панику незачем, иначе они позовут милицию. После упоминания милиции заводилы несколько присмирели, однако через полчаса стояния вновь раздались недовольные возгласы. Как раз тут у массивных двустворчатых дверей с золочёной надписью «Афина» причалил длинный чёрный автомобиль, какие вкладчики видали только в зарубежных кино.

Дверь автомобиля торжественно отворилась, явив миру холёного господина в дорогом костюме и очках в золотой оправе. Брезгливо обойдя небольшую лужу, господин аккуратно оправил полы длинного чёрного, в масть Мерседесу, пальто и звучным голосом привыкшего повелевать человека сказал:

– Господа!
Толпа сместилась с крыльца вниз, послушно образовав перед гендиректором полукружие.
– Господа! – откашлявшись, повторил человек в костюме. – Я хорошо понимаю ваше беспокойство.
Толпа зашумела в ответ. Человек возвысил голос и воздел руку, призывая ко вниманию:
– Уверяю вас, что для этого нет никаких причин!
Голос у человека был низким, с приятными вибрациями. Толпа несогласно, хотя и значительно тише, загудела. Гендиректор высоко вскинул обе ладони в примирительном жесте:
– Слухи о нашем банкротстве распускают конкуренты. Однако... – тут директор сделал внушительную паузу, – вы можете забрать свои вклады хоть сегодня. Но есть одно «но», – последовала вторая пауза, в толпе окончательно затихли, и, кажется, перестали дышать, ловя каждое слово оратора, – без процентов.
Вкладчики заволновались, последовали выкрики:
– Это как это – без процентов?
– А как же проценты?
– Зачем нам без процентов, мы не затем вкладывались!

Гендиректор печально покивал, осеняя толпу золотыми бликами импортных очков, дождался паузы и с понимающей улыбкой заключил:
– Господа, с каждым из вас был заключен договор, в котором подробно прописаны все условия. Проценты на вклады начисляют только, – он выделил особо это слово, – при условии соблюдения сроков вклада.

Тут он с явным сожалением развел руками, показывая, что и сам не в восторге от сложившейся ситуации, но повлиять на неё никак не может. Вкладчики, рождённые в стране, где «без бумажки ты букашка», свято верили в мощь официального документа. Документы советского гражданина сопровождали всюду: военные, профсоюзные, комсомольские и читательские билеты; личные дела; сберегательные книжки, водительские удостоверения ну и, разумеется, главная гордость – краснокожий серпасто-молоткастый.

Договор с «Афиной», безусловно, являлся важным документом.

– Итак, господа, кто всё-таки, не дожидаясь начисления процентов, хочет забрать свои вклады, – прошу, распоряжусь их вам выдать, – сделал щедрый жест владелец дорогого автомобиля. -   В порядке очереди, разумеется, так как деньги находятся на счетах и их нужно будет снять. Те же, кто не поддался панике и хочет получить вместо внесённой тысячи две ВСЕГО ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ, могут всецело рассчитывать на это. Мы – солидная финансовая организация, а не какая-нибудь шарашкина контора. Засим прощаюсь с вами, господа.

Гендиректор коротким кивком на три стороны благословил толпу, развернулся к ней спиной и царственно опустился на мягкое пассажирское сиденье, не забыв поддёрнуть штанины дорогих штанов над дорогими туфлями мягкой кожи. Немецкий автомобиль резко газанул, вкрадчиво скрипнув широкими шинами.

Толпа возле крыльца недолго побурлила и медленно растаяла. Лишь несколько непробиваемых человек вошли внутрь здания, решив остаться ни с чем и забрав только то, что вложили.

Людочки в их числе не было: её вполне убедил респектабельный генеральный директор на роскошном автомобиле и в особенности льстящее обращение «господа», сулившее новую шикарную жизнь с новыми возможностями.

А через пару недель слух о банкротстве солидной фирмы представительного господина в дорогом костюме принял характер доказанных фактов. Финансовый пузырь громко лопнул, обдав зловонными брызгами разорения доверчивых вкладчиков. Генеральный же директор, оказавшийся в анамнезе бывшим партийным работником и по совместительству бывшим же семинаристом, что и объясняло выдающееся ораторское мастерство, стыдливо скрылся в Штатах или каких-нибудь иных Европах, где и положено пребывать в безмятежности людям с чистой по причине малого использования совестью. Резные двери «Афины» навеки захлопнулись для простых постсоветских граждан, тоже мечтавших, но так и не успевших выбиться в господа.

Секретарша Ленка свои вложения предусмотрительно изъяла за месяц до неприятных событий, то ли забыв, то ни ли не захотев доложиться Людочке.
Виталик, изначально не особо веривший в маменькину затею, принял известие стоически, чего нельзя было сказать о Людочке, впадавшей поочерёдно то в глубокий сплин, то в истерику.

Несколько раз с мазохистским упорством они прогуливались мимо окон бывшей своей квартиры, такой желанной и недосягаемой теперь, как созвездие Южных псов. Маман неизменно причитала и кляла собственную глупость вкупе с ребяческой верой в чудеса, Виталик же отстранённо рассматривал чужие занавески, розовые, с обильными рюшами, в знакомых с детства окнах, и голубой отсвет телевизионного экрана, подобно археологу, изучающему место грядущих раскопок.

Отделы НИИ, в котором он трудился, закрывались один за другим, как затопленные отсеки идущей ко дну атомной подводной лодки. Руководство героически пыталось вырулить, предлагая в аренду освобождённые территории любому желающему, от секций карате до лавок, набитых всякой всячиной - палёными адидасами, индийскими джинсами-варёнками, удушающим «французским» парфюмом, стремящимся в часы пик к карьере зарин-зомана, и дефицитными болгарскими сигаретами «Родопи».
Несколько кабинетов облюбовали кооператоры, юристы, риэлторы и люди других сомнительных видов деятельности. Да только разве могли эти буревестники перестройки вытянуть из болота бегемота отечественной науки? Несмотря на титанические усилия, НИИ тихо булькнул и тёмные воды перемен сомкнулись над его прахом.

По странной директорской логике Виталика сократили последним, перед самым закрытием, гораздо позже, чем Наташу, одинокую мать, и Алевтину Матвеевну, без пяти минут пенсионерку. Сам директор, улыбаясь грустной отеческой улыбкой, объяснял рыдающим подчинённым женского пола феномен такого решения предельно просто: а куда он пойдёт? имея ввиду Виталика.

И действительно: пойти Виталику было некуда – рынок труда переполнился квалифицированными специалистами всех мастей, оказавшимися за бортом жизни. Бывший начальник, уважаемый человек, торговал нынче возле подземного перехода напротив заводской проходной женскими лифчиками - Виталик как-то встретил его там, и они оба старательно сделали вид, что не заметили друг друга.
Человеку же без местной прописки ловить было вовсе нечего.

- Сынок, ты б съездил к бабе Зине, а? – как-то робко предложила Людочка. - Не видались давно, помог бы по хозяйству, всё равно без работы.

Он и поехал. До бабусиной деревни было всего километров триста, но проходящий скорый поезд, вопреки названию, преодолевал это небольшое расстояние за восемь часов.

Мерно покачиваясь в такт движению, любовался хрупким акварельным пейзажем средней полосы с нежным вдовьим кружевом берёз и солидными снеговыми сосновыми шапками. Вот мимо проплыл знакомый бетонный выкрошившийся полукрест с выцветшей ещё в лучшие времена надписью «Совхоз Заветы Ильича». Виталик вскользь подумал, что так и не успел узнать разницу между колхозом и совхозом, а теперь и не узнает, да уже и не надо.

Поезд причалил возле знакомого полустанка «Пискалы». Он легко вылетел из душного вагона на воздух, необыкновенно вкусный и свежий, глубоко затянулся и пошагал вниз, под горку, аппетитно хрустя снегом. У бабы Зины он был в последний раз лет семь, а то и восемь назад. И чего, дурак, столько не ездил, удивился сам себе Виталик.

Он споро шагал по тропинке, огибающей голый лесок. Минута – и перед ним раскинулся бесконечный разворот великой равнины, расчерченный чёрными строками домов.

Бабусин дом стоял в конце улицы, на самом отшибе. Он прибавил шагу, с улыбкой готовясь к её охам и ахам, но ахнул сам: на серебристо-розовом холсте раннего заката темнел силуэт, мало похожий на бабусину избушку. Спина под синтепоновой курточкой взмокла и мгновенно остыла. Спотыкаясь ослабевшими ногами, он осторожно приблизился, близоруко щурясь на обгорелый скелет бабусиного дома. Долго и тупо стоял, не испытывая ничего, кроме полного опустошения.

Ноги быстро окоченели, он потоптался на месте, заметил под снегом бугорок и ногой выкатил закопчённую глиняную крынку – молоко в такой откидывалось, выдавливая в узкое горлышко тягучие жёлтые сливки, которые бабуся извлекала деревянной ложкой и кидала в салат или большую эмалированную миску с вишнёвыми варениками.
Странным образом не обугленные останки родного дома, не мертвенная тишина спящей деревушки, не одиночество, а именно эта невинная находка подрубили его. Он воткнулся коленями в жёсткий снег и взахлёб зарыдал, раскачиваясь в стороны.
Тут-то и нашла его выглянувшая на шум соседка Клава.

- Ой, Виталя, да как же! Горе-то какое! - запричитала она. – А мы ж вам телеграмму отбили сразу, в тот же день, Ваську-косого в райцентр посылали.
- Мы..это...переехали мы, – Виталик с трудом проглотил комок слов. – Не знали ничего.

- А я уж подумала, не случилось ли чего и с вами, – всхлипнула соседка, утирая передником слёзы, которые, впрочем, не мешали ей споро собирать на стол нехитрую деревенскую снедь.

- Бабушка твоя того, сразу померла, во сне угорела, ты не думай, даже не поняла ничего, – успокоила она, ласково гладя Виталика по плечу. – Не мучилась совсем. А дом-то уже потом занялся. Она же, Зинаида, ручку на печную дверцу не накинула, ночью уголья на пол выпали, тлели долго, а потом и вспыхнули. На кладбище сельском положили, всё по-людски сделали – могилку, поминки справили, не переживай.

У тёти Клавы Виталик прожил без малого месяц: чистил снег, дрова колол, собирал яйца да ходил за скотиной. Наведался и на погост, проститься с бабусей.
Растирая по горящему лицу слёзы, чувствовал себя обокраденным, будто без бабушки и её старого дома со стенами, насквозь пропахшими парным молоком и влажным деревом, с оглушительно тикающим в буфете будильником и двойными оконными рамами, густо промазанными синим пластилином, не было у него больше доказательств существования собственного детства. Будто выдумал он всё это – бабу Зину, душистые охапки летнего сена, грустно вздыхающую о чём-то пятнистую Зорьку с бело-розовым растопыренным выменем, задиристого Буяна, чугунный рукомойник на облупившейся стене, ранние рыбалки с отцом на парящем туманом пруду и рваные ломти хлеба с толстым слоем присахаренного масла, поспешно сунутые бабусей в искусанную комарами руку.

Потом заскучал без дела и, главное, без книг – те несколько, что брал в дорогу, давно перечёл не торопясь, смакуя, возвращаясь по нескольку раз к полюбившимся местам. А в начале марта тепло попрощался с тётей Клавой – оба знали, что навсегда, и вернулся в город налегке, пустой и свободный от прошлого и всяческих обязательств.

Сергей
1994

- А с чего ты взял, что он не сам упал? Может, играл на крыше или из окна сорвался? - спросил Андрей Федькин, наблюдая, как сутулый дворник сбивает остатки красного снега под окнами пятиэтажки и присыпает свежим.
- Ну, во-первых, не мог он сам сорваться: вскрытие установило, что у него аппендицит был с перитонитом, он уже и ходить сам не мог с такими болями, не то, что на чердак взобраться. Кстати, выпал именно, что с чердака, а не с балкона или окна, - доложил напарник.
Андрей разочарованно выдохнул.
- Но это ещё не всё, - безжалостно продолжал Сергей. - Ребёнка этого никто из соседей раньше здесь не видел, и никто не ищет. Во всяком случае, пока.
- Ну, это как раз объяснимо, - встрял напарник, - может, он из соседнего двора, вот его здесь и не видели.
- О пропаже ребёнка тоже никто не заявлял, в базах пропавших детей его нет. Не мальчишка, а человек-невидимка...Но самое любопытное, - на этом Сергей картинно воздел вверх указательный палец, - погибший - инвалид. У него синдром Дауна. Согласись, такого ребёнка сложно не заметить даже в соседнем дворе.
- А что свидетели? - уточнил Федькин.
- Да как обычно, - развёл руками Серёга, - Никто ничего не видел, никто ничего не слышал.
Андрей чертыхнулся.
- А, да: свидетельница - она слышала звук падения - заметила кое-что необычное, а именно - зонт.
- Зонт? - поразился Андрей. - Какой ещё зонт?
- Разноцветный, - пожал плечами Сергей.
- Мальчик его в руках держал или что? - уточнил Федькин.
- Или что: по двору он пролетал, - отозвался Сашин.
- И где он?
- А пёс его знает, - ответил Серёга, сплёвывая в сугроб комок жвачки. - Не нашли.
- Это имеет отношение к делу? - уточнил напарник.
- А пёс его знает! - повторил Сашин.

Отлично! Похоже, намечается очередной висяк. Вытянув из кармана блокнот с ручкой, Андрей долго расписывал на морозе застывшую пасту, сердито хмыкнул и потрусил на поквартирный обход.
Серёга потоптался на месте, продавливая в снегу глубокие канавки следов, и потащился следом.

Конечно, он и без криминалистов понял, что пацан – даунёнок.
У них в селе такой же был, только звали его попросту – дурачок.
Толик-дурачок приходился родным сыном Прасковье Петровне, старой школьной учительнице, которую в селе любили и считали немного блаженной: та всегда улыбалась светлой, не от мира сего, улыбкой, привечала сельскую детвору, коленки зелёнкой мазала, карамельками угощала и родителям не ябедничала, даже когда Сашинская Милка, которую Серый упустил, заигравшись с пацанами в войнушку, всю капусту ей в огороде потравила. Хотя с чего бы это ей было улыбаться: единственный поздний сын – идиот, не понятно, зачем вообще из роддома привезла, предлагали ведь оставить! муж, смолоду хворый, и помер рано, оставил одну с дурачком на руках.

В соседнем Митькино такой же даун, только постарше, хоть стадо пас, копеечку в дом приносил себе же на прокорм, а у них, в Кунеево, коров пасли по очереди семьями, так что толку от Толика не было никакого, поскольку для более интеллектуальной работы он и вовсе не был приспособлен, а другой на деревне и не было.

Конечно, иной раз просили его хлеб выгрузить из машины, пособить дров наколоть, корову заблудшую пригнать или воды натаскать. Не потому, что сами справиться не могли, самим легче сделать, пока дурачку объяснишь, что от него требуется, – Прасковью жалели.

Так что большей частью болтался Толик без дела вместе с деревенскими малыми мальчишками, хотя самому ему уже минуло четырнадцать. Был он высокий и рано обрюзгший, с заплывшими узкими глазками, коротким плоским, будто веслом ударили, носом и слюнявым красным ртом, раздвинутым в вечной блуждающей ухмылке.
Играть его звали, когда нужна была физическая сила или не хватало игроков. В остальное время Толик слонялся в пределах видимости ребят, корчил рожи, как будто с его собственной в этом была необходимость, и со свистом сбивал прутком репейные головки.

Стояла страшная жара, пацаны валялись в тени посадки и лениво перебрёхивались.
- Может, на пруд сходим? – предложил Серёга и с размаху шлёпнул муху, усевшуюся на руку. Муха от расправы увернулась, зато на плече осталось красное пятно, повторяющее очертания пятерни.
- Да нуу, - скривился Шурка. – Тащиться неохота.
- А валяться тут – охота? – спросил Серёга, всё ещё злой из-за горящей руки.
Шураня промолчал. Зато поддержал Витёк, резко поднимаясь на ноги и стряхивая с колен солому.
- Айда купаться, Серый, чё сидеть! – скомандовал он.
Серёга с Шураней поднялись. Краем глаза заметили в кустах круглую башку Толика, как обычно, отирающегося поблизости.
Дурачок с надеждой смотрел на них.
- Ладно, - сжалился Витёк, - давай с нами.

Жалко, что ли – пруд большой, на всех места хватит.
Идти до пруда нужно было вдоль посадки, мимо фермы, через луг, километра два. Не так и далеко, если не по жаре. Да ещё Толик, вне себя от радости, всю дорогу носился кругами, то топоча позади, то выскакивая на тропу перед идущими, бил своим прутком по луговым травам, точно шашкой, осыпая мальчишек цветочными головками и тряся толстыми боками. И откуда столько энергии в этаком жирдяе?
Серый поморщился: не надо было брать, уж и в глазах от него рябит. Какого чёрта Витёк его позвал?

Берега пруда были скользкие, илистые, все заросшие ряской и истоптанные колхозным стадом – пастухи пригоняли скотину пить и сейчас вдали по оврагам мелькали спины пятнистых бурёнок. Они скинули штаны и майки и в одних трусах побежали в воду, по икры увязая в чёрной жиже. Пару лет назад купались и без трусов, чтобы матери не задали трёпки из-за налипшей на портки тины, но то они были совсем мальцами, а теперь им, как-никак, уже по девять, а Витьку и все десять – мужики!
Дурачок Толик вылез из воды последним, демонстрируя рыбку в самой грязи у берега и радостно скалясь всеобщему вниманию.
Серёга презрительно фыркнул и отвернулся.

- А слабо на тот берег переплыть? – вдруг спросил Шураня, швырнув в дурачка початок рогоза.

Толик вздрогнул и поднял голову.
Серёга посмотрел на Шурика удивлённо: пруд в этом месте был не широким и мелким, но старики божились, что где-то по середине имелся омут. Что такое омут, он точно не знал, но само слово звучало пугающе.
- Слабо, да? Сдрейфил? – подначил Шураня, отвернувшись от Серёгиного взгляда.
- Да куда ему, дауну! – презрительно подхватил Витёк.
- Да! Дурачок ты, Толик, слабак! – обидно захохотал Шураня.
На дауна Толик оскалился – знал, что обзываются. Прокашлял невнятно что-то в ответ, мол, сам ты дурак. И полез в воду.
Серёга пхнул приятеля в бок – хватит, поржали, и довольно. Но Витёк отмахнулся досадливо – не мешай!

Толик, покачивая руками, будто коромысло нёс, медленно дошёл до середины пруда – тут воды ему было по пояс, и робко поплыл. Точнее, истерично заколотил ногами и руками, будто масло из воды сбивал.

- Во дурак! – восхитился Шурик. – И ведь переплывёт!
Серёгу кольнула зависть: стрёмно будет, если дурачок Толик первым из них переплывёт пруд.

Только чуда не случилось: метрах в двадцати от дальнего берега Толик нырнул, вынырнул, потом нырнул ещё раз и пропал. Витёк приподнялся на локтях – дауна не было.

- Эй. – тихо позвал Серёга.
И крикнул громче:
- Эй!

Они вскочили на ноги, жадно вглядываясь в водную гладь.
- Утоп, что ли? – тихо спросил Шураня.
Они в панике забегали по берегу и заорали, а Витёк залез в воду по самую грудь, выкрикивая имя идиота.

На крики прибежали пастухи.

Достали Толика только через час…

Конечно, их никто не винил: чего взять с дурака? Попёрся в воду, не умея плавать, вот в омут и утянуло, спасибо, хоть мать освободил, теперь вздохнёт спокойно, поживёт без лишнего рта. Напротив, похвалили даже, что не растерялись, - ага! - догадались взрослых кликнуть, а не самим на выручку лезть. Пожалели, посетовав, что пришлось им, мальцам, стать свидетелями такой трагедии.

На поминки всё село собралось, понятное дело, не из-за утопшего дауна, царствия ему небесного, конечно! а из-за матери его, через которую все сельчане прошли, и никто худого слова не мог сказать. Ну, местные алкаши, те, конечно, на халявную выпивку сползлись.

Прасковья Петровна во главе стола сидела, тихонько улыбаясь, и медленно раскачивалась, глядя в пространство над головами. Встрепенулась только на них с Шуриком и Витьком, вскочила, покачнувшись, усадила рядом с собой, возле фотокарточки утопленника, блинов подкладывала, говорила ласково, по плечам и спинам оглаживая. Друзьями Толичкиными звала. Серёге те блины в глотку не лезли, не смотря на мёд. Ерзал на стуле, сухо сглатывая, на фотографию Толикову косился, и улучив момент, ускользнул вон.