Тот самый мем про штаны и великий обман

Шишков, прости… О страхе перед заимствованиями и языковом пуризме

Каждый раз, когда заходит разговор о заимствованиях и их роли в языке, с неизменным автоматизмом возникают две литературные реминисценции. Первая – знаменитое двустишие из “Евгения Онегина”:

Но панталоны, фрак, жилет –
Всех этих слов на русском нет.

Эта фраза превратилась в мем еще до изобретения слова мем (тоже заимствования, ха!), и я не могла удержаться, чтобы не процитировать ее в заглавии книги – она замечательна именно своей опознаваемостью: увидев ее, читатель сразу поймет, о чем идет речь. Более продвинутые участники обсуждения темы вспоминают также: “Шишков, прости: / Не знаю, как перевести”.

Второй литературный мем связан как раз с упомянутым Шишковым, о котором традиционно сообщается, что он предлагал переименовать калоши в мокроступы
9
9. Очевидная эстетическая и стилистическая нелепость этого слова комментариев не требует и именно поэтому призвана служить иллюстрацией нежелательных крайностей языкового пуризма. Удобная картинка, правда? Шишков-дурачок, хотел обуть народ в мокроступы.

К сожалению, при изложении сюжета с мокроступами никто не ссылается на источник. Где и когда А. С. Шишков высказался по этому поводу? В журнальной статье, в письме, в дневнике, в частной беседе? Если устно, то откуда взяты эти сведения – из мемуаров какого-то знакомого? В общем, задача непростая. О роли Шишкова в литературной жизни пушкинской эпохи и о том, каких взглядов он придерживался на русский язык, написана обстоятельная работа Ю. Н. Тынянова “Архаисты и Пушкин”
10
10, которая и поныне очень авторитетна. Но как раз история с мокроступами там отсутствует. Тынянов молчит. А мы паникуем.

  Как Шишков стал жертвой фейка XIX века

Фигура Шишкова во многом мифологизирована, как и сама полемика между шишковистами и карамзинистами. И надо сказать, к мифологизации отчасти приложил руку и сам Шишков, используя недобросовестные приемы полемики, которые мы бы сейчас назвали битвой с бумажными тиграми. Так, современный литературовед О. А. Проскурин установил, что в своей полемической статье против карамзинистов “Рассуждение о старом и новом слоге” Шишков цитировал не Карамзина и его последователей, а забытого ныне графомана, имевшего мало отношения к карамзинской школе
11
11. Сам себе накостылял, в общем.

Однако склонность к подлогам сыграла с Шишковым злую шутку: похоже, он сам пал жертвой клеветы. В “Рассуждении” никаких калош и мокроступов не фигурирует. К счастью, в наше время существуют интернет и электронные базы данных. Попытка уточнить, где и когда Шишков высказал такое предложение, привела к неожиданному результату: мокроступов в текстах Шишкова не обнаружилось!

Источником недоразумения, как выяснилось, является рецензия В. Г. Белинского на сборник “Сто русских литераторов”, написанная в 1841 г. (сейчас текст легко найти в интернете):

Нам скажут, что явления идеи и слова единовременны, ибо ни слово без идеи, ни идея без слова родиться не могут. Оно так и бывает; но что же делать, если писатель познакомился с идеею чрез иностранное слово? – Приискать в своем языке или составить соответствующее слово? – Так многие и пытались делать, но немногие успевали в этом. <...> Слово мокроступы очень хорошо могло бы выразить понятие, выражаемое совершенно бессмысленным для нас словом галоши; но ведь не насильно же заставить целый народ вместо галоши говорить мокроступы, если он этого не хочет.

Как мы видим, Белинский не цитирует слова Шишкова – он пародирует его подход к языку, предлагая сконструировать слово мокроступы. Он и не утверждает, будто Шишков придумал это слово. На момент, когда писалась рецензия, Шишков был уже мертв, а полемика шишковистов с карамзинистами отошла в область истории литературы. Но последующие поколения истолковали этот текст как прямое свидетельство о языкотворческих экспериментах Шишкова.

Распространился этот миф, по-видимому, благодаря В. П. Авенариусу, автору беллетризированной биографии Пушкина, который на момент смерти Шишкова был двухлетним младенцем. Он и обращается с эпохой как с мифом, записывая в уста Жуковского: “Так: проза у них – говор, номер – число, швейцар – вестник, калоши – мокроступы, бильярд – шарокат, кий – шаропих”.

Так что, Шишков, прости. В мокроступах ты не повинен. Но миф — это вам не галоши, он и сам прекрасно ходит без всякой обуви.

А вот в Исландии, батенька, драконы и сила янтаря

Языковой пуризм, однако, вполне реальная вещь, и существует страна, в которой по части выдумывания слов перещеголяли Шишкова. Речь идет об Исландии. Исторически процент заимствованных слов в исландском языке всегда был низок, а после обретения страной независимости их принялись целенаправленно изгонять, придумывая им замены на местной основе. Обратимся к крупнейшему знатоку исландского языка – М. И. Стеблину-Каменскому:

Огромное большинство исландских новообразований – это сложные слова. <...> Так, например, всякому исландцу понятно, что geimfari “космонавт” происходит от geimur “небесное пространство” и fari “ездок”, ve;urfr;;i “метеорология” – от ve;ur “погода” и fr;;i “знание”, sm;sj; “микроскоп” – от sm;r “маленький” и sj; “смотреть”. Часто, однако, перевод компонентов иностранного слова далеко не буквален: по-исландски “электричество” – это “сила янтаря” (rafmagn, от raf “янтарь”, magn “сила”), “истерия” – это “материнская болезнь” (m;;urs;ki, от m;;ir “мать”, s;ki “болезнь”). А вот примеры слов, которые описывают понятие по-своему: skellina;ra “мотороллер” (от skella “трещать”, na;ra “гадюка”), skri;dreki “танк” (от skri; “ползание”, dreki “дракон”), knattspyrna “футбол” (от kn;ttur “мяч”, spyrna “пинок”). Таких новообразований в современном исландском многие тысячи
12
12.

Чувствуется легкая зависть русского автора к исландцам, которым удалось то, что не удалось Шишкову. Хотя придирчивый языковед заметил бы, что, например, слово dreki “дракон” – заимствование из греческого, и тогда уж следовало бы использовать исконное исландское ormur (но вот беда, у него также есть значение “червяк”, совсем неподходящее для танка). Ползающий червяк — это не драматично.


Французская драма: ординатор вместо компьютера

Приверженцами языкового пуризма проявляют себя в наше время французы, столкнувшиеся с беспрецедентной ситуацией – во второй половине прошлого века в их язык хлынул поток английских слов. До этого заимствования шли почти исключительно в обратном направлении. Французы чувствовали себя законодателями моды в культуре, а англичан рассматривали как варваров и пресекали всякие поползновения инородцев на корню. Так в 1829 г. за попытку поставить в одном из парижских театров неадаптированную версию пьесы Шекспира актеров чуть не побили – настолько задеты оказались представления парижан о высокой культуре (ничего не напоминает, дорогой читатель?).

И вдруг роль законодателей моды перехватили не только англичане, но и, о ужас, американцы! Указом от 3 июля 1996 г. была создана Генеральная комиссия по терминологии и неологизмам, которая тут же принялась бороться с заимствованиями
13
13. Я тогда училась в старших классах школы, в которой вторым иностранным языком был французский. Это и в самом деле незабываемый опыт – в одночасье узнать, что теперь нужно учить новые французские слова вместо тех, которые вы знаете по учебнику!

Особую ненависть французских пуристов почему-то вызывало слово “компьютер” (computeur), который с тех пор официально предписано именовать “ординатором” (ordinateur). Некоторые продолжают сопротивляться нововведению и сейчас: в самом деле, не называть же компьютерную музыку “ординаторной”
14
14.

Ирония ситуации заключается в том, что английское слово computer – сравнительно позднее латинское заимствование. Так что не очень ясно, чем “компьютер” хуже “ординатора” – такого же латинского заимствования. Вместе с тем французы почему-то не возражают против слов “буржуа” (bourgeois, от германского burg), “синий” (bleu) или “пиво” (bi;re). Гонений на них никто не устраивает. Все это наводит на мысль, что наше восприятие субъективно и торопиться с выводами о том, заимствовано ли слово и портит ли оно язык, не стоит. Французы просто хотят, чтобы компьютер звучал как сантехник, и мы это уважаем.


Тест на чистоту: ты тоже говоришь на чужом языке

Попробуйте определить, какие слова из этого списка являются заимствованиями:

шрифт, менеджер, книга, богатырь, роза, академик, ябеда, сундук, монитор, вино, лошадь, мерчандайзинг, шапка, сарафан, бумага, иллюстрация

Правильный ответ – все. Вне сомнения, любой читатель сразу выловит менеджера, монитор, мерчандайзинг и иллюстрацию, кое-кто вспомнит из учебника, что сундук и богатырь – тюркского происхождения, но далеко не каждому известно, что шапка родственна французскому chapeau и восходит к латинскому cappa “головной убор”; вино – от латинского vinum; бумага происходит от тюркского pamuk “хлопок” (да-да, это растение – однофамилец писателя Орхана Памука); даже привычная нам книга восходит к китайскому.

Однако реакцию эти слова вызывают разную. Никому не приходит в голову воевать со словами книга или бумага. Даже иллюстрация, хотя ее иностранный облик очевиден, возражений не вызывает. А вот мерчандайзинг почти наверняка вызовет настороженность: что это еще, мол, придумали?

Существуют два несколько наивных объяснения страха перед заимствованиями. Первое – что слова “уже и так есть в языке”: мол, зачем говорить аудит, если есть проверка? Однако слово заимствуется, как правило, потому что привносит какой-то новый оттенок смысла. Вторая гипотеза: “красивые” иностранные слова служат маскировке неприглядных реалий. Особенно любят в связи с этим приводить слово киллер, утверждая, будто оно придумано для того, чтобы не называть убийцу убийцей.


Слово «киллер» и романтический флер Голливуда (которого нет)

Учебник Розенталя в постсоветской редакции цитирует слова академика Е. П. Челышева, жалующегося на “тотальную американизацию” русского языка: “Например, совершенно неприемлемо пришедшее из американского английского языка слово “киллер”, в котором размыта негативная оценка, содержащаяся в русском слове “убийца”. Сказать человеку “ты убийца” – это вынести ему суровый приговор, а назвать его киллером – это как бы просто определить его профессию”
17
17.

Авторы более свежей книги подхватывают: “В той лингвокультуре, откуда пришло это имя, оно овеяно романтическим флером. Можем назвать с десяток кинофильмов Голливуда со звездами первой величины, повествующих о благородных киллерах...”

Второй пассаж особенно удивителен. “Можем назвать с десяток”, но отчего-то не называем ни одного. Мне из фильмов со звездами первой величины, где главный герой – вызывающий сочувствие киллер, в первую очередь вспоминается французский шедевр “Леон” Люка Бессона с Жаном Рено в главной роли. Надо ли говорить, что во французском языке слова killer нет? По-французски есть tueur ; gages – “наемный убийца”. Французы бы обиделись, если бы их заподозрили во влиянии “романтического флера”.

Академику Челышеву, востоковеду по специальности, простительно считать, будто оно пришло к нам “из американского английского”. На самом деле в американском английском наемного убийцу называют hitman. В британском название несколько ближе – contract killer. Слово killer – нейтральное, означающее “тот, кто убил/убивает”. Русское слово киллер в его профессиональном прочтении – типичный псевдоанглицизм. Как ни относиться к романтизации наемных убийц, американская “лингвокультура” в ней не виновата.

Что касается идеи, будто слово киллер придумано с целью завуалировать нежелательное явление, она относится к области чистого фельетона, а не языкознания. Невозможно себе представить, чтобы кто-то кому-то с почтением говорил: Ты киллер. Зато это слово оказывается весьма полезным журналисту или следователю, так как содержит важную дополнительную информацию: речь идет о заказном убийстве. Хотя в русском языке было выражение наемный убийца, оно отдает неуместными ассоциациями из исторических романов – мерещатся какие-то плащи, шпаги и перстни с ядом, не имеющие отношения к современным реалиям. Так что бессмысленно упрекать слово киллер в том, что оно не выражает моральной оценки – оно для этого не предназначено.


Английский: язык-монстр, который победил не чихая

Любопытно, что абсолютно во всей литературе, посвященной речевым нормам, заимствования оказываются в одном ряду с жаргоном. Выходит, и лингвисту, изучающему языковой пуризм, эти два страха – страх перед заимствованиями и страх перед жаргоном – интуитивно видятся как явления одного ряда.

Может быть, разгадка проста, и иностранные заимствования пугают нас просто потому, что эти слова новые? Людям свойственно бояться нового
23
23. У психологов есть для этого явления специальный термин – неофобия. Страх перед новизной имеет глубокие эволюционные корни: новое может быть потенциально опасным. Так, мышам и крысам неофобия помогает избежать ловушек и отравленных приманок
24
24. Но стоит ли нам брать пример с крыс? Кому и когда повредили новые слова, даже если они звучат неуклюже? Если же эти новые слова обозначают неприятные явления, то, может быть, бороться стоит не со словами?

Как это ни парадоксально, неофобия иногда наносит удар замыслам пуристов – когда предлагаемое ими “исконное” слово ощущается как более новое и непривычное, чем иностранное. Опыт исландцев и французов часто служит аргументом в пользу того, что нужно “спасать язык”. Но есть ли возможность проверить, работает ли это утверждение? В естественных науках используется метод контрольных групп.

Пример такого языка, который не пытались “лечить” от иностранных заимствований, у всех перед глазами – это английский. Тот самый английский, который все нации подозревают в злонамеренной экспансии с целью порчи “нашего” языка и “нашей” культуры. Количество заимствований в английском огромно. Примерно половина из 1000 самых частотных слов английского языка в Британском национальном корпусе – заимствования
26
26. И не стоит думать, будто это недавнее явление. Английский подвергается бурным наплывам чужеродных слов уже тысячу лет: скандинавских, французских, латинских.

Если взять первую попавшуюся цитату из Шекспира, в ней почти наверняка встретится заимствование. Если поэзия Шекспира – продукт разрушения языка и культуры, то дай бог всем такого “разрушения”! В том, что у англичан сохраняется самобытная национальная культура, вряд ли усомнится даже завзятый англофоб. Более того, понятие национальной самобытности и родилось на английской почве, в XIV в. И ни Эдуард, ни его преемники не ставили цели изгонять из языка инородную лексику. Пуризм в Великобритании или США никогда не играл важной роли.


Англичане, исландцы и наш с вами выбор между драконами и ординаторами

Знаменитый американский фантаст Пол Андерсон как-то написал шуточную статью “Созерцание неделимого” (Uncleftish Beholding), в которой попытался представить, как выглядела бы научная литература, если бы из нее исчезли все заимствованные слова. И показывает он это на примере атомной теории, как собственно и переводится словосочетание uncleftish beholding. Возможно, русскому читателю, привыкшему к словам кислород и водород, не покажутся смешными придуманные Андерсоном слова sourstuff и waterstuff (вместо oxygen и hydrogen), но у него и гелий стал “солнцеродом” (sunstuff)!

А ведь именно это делают с языком науки в Исландии. Как мы видим, то, к чему исландцы относятся на полном серьезе, для носителя английского языка возможно разве только в качестве экстремального пародийного эксперимента.

Чей подход к языку лучше? Плюсом исландского пуризма является сохранение исконного лексического запаса языка, которое дает возможность понимать без специального образования тексты саг, написанные несколько столетий назад. Однако издержки существенны: их научно-техническая терминология никому не понятна за пределами исландской языковой среды. Исландские надписи поставят вас в тупик. Можно также усомниться, что для самих исландцев конструкции вроде “сила янтаря” более прозрачны по смыслу, чем для нас электричество, – ведь знание о том, что электричество впервые получили путем трения янтаря, для современного человека совершенно неактуально.

Английскому, самому успешному языку международного общения, эти проблемы незнакомы, однако с ним свои сложности – утрата языковой преемственности со старой литературой. Литература до эпохи Шекспира практически непонятна англичанину наших дней без перевода на современный язык. Выпадение большей части исконного пласта возвышенной лексики и замена ее заимствованиями в современном английском приводит к тому, что при попытке написать самый простой подстрочник текста возникает стилистическая и смысловая какофония.

Таким образом, языки могут идти разными путями в том, что касается отношения к заимствованиям. Довольно сложно доказать, что какой-то из них лучше другого. Как исландский с его доведенным до крайности пуризмом, так и свободно вбирающий в себя заимствования английский вполне жизнеспособны и продуктивны в культурном отношении.

А ведь между этими двумя полюсами существует бесчисленное множество оттенков. И наш русский язык, кстати, тоже где-то там болтается, радостно переваривая то мерчандайзинг, то мокроступы (шутка, мокроступов у нас нет, и слава богу). Так что, может, перестанем паниковать и просто почитаем Шишкова? Ну, или хотя бы перестанем его зря обижать.