Механическое сердце

Пришел вечер, потухло солнце, черная безлунная ночь постучалась в окно, и что-то внутри меня надломилось, екнуло, дрогнуло и замерло. Ход времени внезапно оборвался и, застыв на секунду, продолжил свой путь, но в ином ритме и без борьбы, без оппозиции, без отчаянного стремления вперед.

Будто прежде сердце мое было механическим и с силой приходилось ему толкать себя вперед, пробираться наощупь сквозь густой туман времени в завтрашний день, толкать одну за другой шестеренки, прокручивать и провинчивать, впрыскивая литрами кровь в новый день.

Но едва заметно истончившаяся ось его вдруг сломалась, надломившись в самом центре, уронив в обе стороны нагромождения из механических деталей. Пульсирующий до того шумно и грузно поток времени замер, по инерции еще немного поддавшись вперед.

А потом наступила пауза немая и острая, как ледяной ветер в лицо. Ее привкус был с кровью, будто от треснувшей губы. Но боли не было.

Длинный шлейф памяти, несущий себя сквозь толщу дней оборвался со звоном лопнувшей струны. Осколками разлетелись под ногами чужие и свои истории, свои и чужие сны. И вдруг оказалось, что все они без исключения сделаны из одного и того же стекла. А что-то, что хранилось внутри, внезапно обнаружило в себе свободу от них и отсутствие потребности их собирать и скреплять воедино. Смешались они с шестеренками механического сердца да так и остались лежать под ногами, не в силах больше ранить и расцарапать кожу.

А время сделало выдох, опустошив легкие на полную их глубину, выдохнув все до единой крупицы памяти о красках прошлого. Семейный фотоальбом стал калейдоскопом картинок почти что чужих, похожих на обрывки смутных и хаотичных снов, наскоро пронесшихся в голове в долгую беспокойную ночь в поезде. Прежде громкие голоса утратили свою силу, слова  как чернила на бумаге, попавшей под дождь, потеряли очертания и смысл.

Пауза дрожала в пустоте на последней ноте, проверяя не осталось ли чего-то еще, затаившегося по углам, закатившегося в трещинки. И лишь, когда убедилась, что пустота абсолютна во всей своей полноте, настало время для нового вдоха.

Медленно, робко, будто не веря в наконец наступивший апофеоз, в легкие заструился новый поток, но не воздуха, а чистого пламени, раскаленной обжигающей плазмы. Она разгонялась одной мыслью, струилась легко и свободно по ветвистым каналам на месте прежних сосудов. Без сопротивления и напряжения, без слабости и усталости, ее первый импульс не затихал, завершая один оборот за другим в теле, в котором больше не было места для механического сердца и его шестеренок.