Как вычислить шпиона введение в лингвистическую ко

Колпак, противень и рында: Как расколоть иностранного агента

Как, собственно, мы распознаем иностранные слова? Этим вопросом задаются нечасто. Самый очевидный ответ на него – “они не по-русски звучат”. Но что именно нашему уху кажется чуждым?

Проще всего, когда слово явным образом нарушает законы грамматики русского языка. Например, исконно славянские существительные не могут в именительном падеже оканчиваться на У
56
56, поэтому мы сразу понимаем, что слова какаду или кенгуру иностранные. К тому же они еще и не склоняются – русский язык просто “не знает”, как их склонять.

Несклоняемость слов в русском языке – стопроцентный показатель того, что мы имеем дело с заимствованием. Даже если слова оканчиваются на привычные нам А, О или Е, но при этом не склоняются, мы обычно сразу понимаем их иностранное происхождение: антраша, табло, пальто, кофе (сравните исконно русские скорлупа, яйцо, поле – мы не испытываем проблем с их склонением). Однако далеко не все иностранные слова в русском языке оказываются несклоняемыми – большинство заимствований благополучно обретает падежи. Язык вообще любит “обкатывать” слова, подстраивая их под себя: от пальто уже давно образовано шуточное множественное число по; льты, которое, хотя и кажется сейчас варварским, имеет шансы в будущем войти в общеупотребительный словарь. Детский мем Кина не будет! также заставляет лингвиста призадуматься: а почему, собственно, не склонять кино как вино? Ведь вино – тоже заимствование, только древнее. Язык уже освоился с ним.

Подавляющее большинство заимствований успешно встроились в наш язык и ведут себя в нем законопослушно, не нарушая грамматических правил. Как же все-таки определить, что это заимствования?

Добро пожаловать в лингвистическую контрразведку. Ваши документы, пожалуйста.


Буква Ф: главный подозреваемый, который сам не свой

Чаще всего называют наличие буквы Ф
57
57. Действительно, слова, содержащие Ф, как правило, оказываются иностранными: фанера, афера, буфет, фрак, фурнитура, фига, конфитюр, фрезеровщик, фосфор и т. д. Однако, наряду с междометием фу, которое явно не заимствовано, существительные филин и фуфайка несколько портят картину: их этимология неизвестна, и найти иностранные “прототипы” на данный момент никто не смог. К тому же не следует забывать, что буква и звук – не одно и то же, а ведь цитируемый нами учебник так и пишет: “наличие в слове звука (буквы) Ф”.

Вот уже не менее четырех веков слова травка, лавка звучат как трафка, лафка
58
58. То, что мы пишем их через В, в некотором роде случайность – в XIX в., когда было решено унифицировать русскую орфографию, приняли отражавший наиболее распространенную практику морфологический принцип: в одном и том же корне буквы пишутся одинаково, независимо от произношения. Но могли принять и фонетический принцип орфографии – писать так, как слышится. Им, например, пользуются сербы, поэтому слово сербский по-сербски пишется как српски, через П. Если бы в России выбрали фонетическую орфографию, десятки исконно русских слов имели бы в наше время Ф вместо В.

Интригующий случай – название города Тверь, которое во многих древнерусских летописях пишется как Тферь
59
59. Предполагают, что это заимствование из финно-угорского, но его происхождение неясно – его сопоставляют с названием озера Tihvera, в котором, как мы видим, никакого Ф нет. По-видимому, не было его изначально и в названии города: в самых ранних летописных упоминаниях город фигурирует как Тъхверь. Если так, то получается удивительная картина: заимствование приобрело звук Ф (и соответствующую букву) на русской почве!

Это не единственный такой случай в русском языке. В просторечии XIX в. хорошо известны куфня, куфарка вместо кухня, кухарка, хотя в немецком K;che тоже нет Ф. Возможно, то же произошло и с филином: есть данные, что раньше это слово звучало как хилин.

Выходит, вот уже несколько столетий звук Ф в русском языке есть и иногда чувствует себя настолько уверенно, что влезает в те заимствования, в которых его исконно не было. Эта буква – как тот самый агент, который сменил паспорт, выучил акцент, но всё равно ходит и оглядывается.


А в начале было слово... которое потом стало Я

С точки зрения лингвистики достаточно надежным признаком заимствования является А в начале слова. Действительно, если открыть словарь на букву А, мы увидим целую череду явно иностранных слов: абажур, аббат, аббревиатура и т. д. В то же время рядовой носитель языка вряд ли сочтет звук и букву А “нерусскими”. Есть некоторые слова с начальным А, которые воспринимаются как старинные русские: ад, агнец, алчный. Но первое из этих слов заимствовано из греческого (помните греческого Аид?)*, а второе и третье – из старославянского, предка южнославянских языков. В болгарском ресторанном меню до сих пор блюда из баранины – агнешки. В русском языке у нас вместо агнца – ягненок, с Я в начале слова (др.-рус. ягня). А что же со словом алчный? Сейчас его исконно русский вариант утрачен, но в древних рукописях он встречается – лачьнъ. Отсюда же слово лакомство.

В современном городском просторечии нередко сближают старославянский глагол алкать с алкоголем и употребляют в значении “пьянствовать”. К алкоголю, слову арабского происхождения, этот глагол, конечно же, отношения не имеет. Зато он родствен нашему слову лакать, которое тоже применяют к пьянству. Так что народная этимология странным путем пришла почти что к научным данным о происхождении слова.

Выходит, даже там, где в других славянских языках есть начальное А, русский язык его по какой-то причине избегает – либо подставляет *j* (что отражается на письме в виде буквы Я), либо переставляет А на второе место в слове. В памятниках древнерусской книжности изредка находим такие формы, как аблоко, алдия, аице
60
60 вместо яблоко, ладья, яйцо. Но эти формы не закрепились в русском языке. А древнее поселение викингов Алдегья превратилось в Ладогу.

И конечно, самый замечательный пример – местоимение первого лица единственного числа, которое в русском языке оказалось не первой буквой алфавита, как в старославянском, а последней. Помните Аз есмь царь из кинокомедии “Иван Васильевич меняет профессию”? Конечно, реальный Иван Грозный вряд ли выразился бы так в устной речи: уже тогда для носителя русского языка было нормально в быту говорить я. На пару веков раньше наш соотечественник сказал бы язъ. А вот болгары до сих пор говорят о себе аз.

При ближайшем рассмотрении единственными исконно русскими словами, начинающимися на А, оказываются союз а и междометия ах и ай!

Вот вам и первая улика: если слово начинается на А – с вероятностью 99% оно пришло откуда-то издалека. Оставшийся процент – это те самые междометия, которые мы издаём, когда роняем что-то тяжёлое на ногу.


Тюркский след: колпак, салтан и другие жертвы гласного хаоса

Совершенно безумно ведут себя гласные в тюркских заимствованиях – смешиваются не только начальные А и О, но также А и О в любом месте слова, а иногда и любые другие гласные. Привычные нам слова султан и басурман(ский) в древнерусской книжности встречаются как салтанъ, солтанъ, бусурман(ский) и бесермен(ский). Впрочем, “Сказку о царе Салтане” мы в детстве читали. А вот видеть ормякъ, отласъ, калпакъ, бозаръ вместо армяк, атлас, колпак, базар современному читателю диковато – так и кажется, что древним книжникам не хватало корректоров.

И все же наш колчан в белорусском языке стал калчаном, а поклонники творчества Гоголя наверняка помнят, что вместо казак он пишет козак – как в украинском. Русский язык тоже не сумел унифицировать все написания тюркизмов. Следы старого написания слова колпак остались в названии народности каракалпаки, где кара- означает “черный”, а калпак и есть колпак (древнерусские летописи называют каракалпаков черные клобуки). Это объясняется чрезвычайной текучестью системы гласных в тюркских языках, в отличие от индоевропейских, и тем, что русское ухо не очень различало разные тюркские гласные
62
62.

Следовательно, путаница между А и О в древнерусских памятниках характерна для тюркизмов. А как распознать тюркизм в современном тексте, где орфография унифицирована?

Во-первых, почти все тюркские заимствования имеют ударение на последнем слоге. А во-вторых, сам этот слог часто выдает тюркское происхождение. Например, гарантированный признак тюркизма – конечное *-ма* после закрытого слога: тюрьма, кошма, бастурма, кутерьма, яшма, сурьма. Столь же надежен конечный слог типа “согласный + -ык/-ук”: арык, балык, ярлык, сундук, рундук, фундук, башибузук. Если слово содержит конечный слог типа “согласный + -ак/-як” и при этом в нем нельзя выделить очевидный русский корень (как в словах дурак и босяк), то это, скорее всего, тоже тюркизм: армяк, кизяк, ишак, кулак, уже упомянутый колпак. Достаточно надежным признаком тюркизма является и последний слог *-ча*: алыча, камча, саранча, бахча, парча, епанча.

В качестве признака тюркских заимствований также называют сингармонизм – одинаковые гласные в слове (сундук, башмак, чугун, алмаз), но этот признак не очень надежен: он имеется далеко не во всех русских словах тюркского происхождения и к тому же требует уточнения, какие именно гласные. Вообще применять понятие сингармонизма к русскому языку не вполне корректно: ведь в русских словах, будь то заимствованный алмаз или исконный берег, одинаковы только гласные буквы, но не звуки.

Иными словами, тюркизмы – это такие иностранные агенты, которые приходят без документов, меняют гласные по настроению и носят ударение на последнем слоге, чтобы все знали: они с востока.


Европейцы в русской овчинке: латынь, суффиксы и одна буква Э

Но то тюркские языки, а как быть с менее экзотическими заимствованиями – из индоевропейских языков, например, романских и германских? Как понять, что они иностранцы? Здесь приходится гораздо сложнее.

Проще всего определить сравнительно недавние заимствования из латыни. Так, стечение согласных -кт в конце корня говорит о латинском источнике со стопроцентной вероятностью (субъект, проект, факт). Точно таким же индикатором латинского происхождения служит английское *-ct* (subject, project, fact). Зато в романских языках, которые произошли от латыни непосредственно, это сочетание обычно утрачено: франц. sujet, projet, fait, итал. soggetto, progetto, fatto.

Надежное свидетельство заимствования – когда слово кончается на -ор, -ер или -ёр, хотя в таких случаях не всегда просто определить, из какого именно языка пришло слово. Эти сочетания восходят к суффиксам, означающим деятеля: *-ор* из латинского *-or*, *-ер* из английского или немецкого *-er*, *-ёр* – из французского -eur. В самих европейских языках эти суффиксы вступают в сложные отношения. Судьбы таких слов в русском языке могут быть тоже крайне запутанными: в наше время в разговорной речи мне случалось даже слышать произношение программёр (как вариант к программисту), хотя те, кто его употребляет, вряд ли знакомы с французским словом programmeur – французский язык для современного русского, особенно в сфере компьютерной лексики, мало актуален. Более вероятно, что это слово образовано по аналогии с гримером и минером. Вообще сочетания *-ер* и *-ёр* при переносе в русский язык во многом сохраняют признаки продуктивного суффикса: мы без труда понимаем смысл пар грим – гример, блог – блогер, акт – актер, рок – рокер, контроль – контролер. Менее продуктивен на русской почве латинский суффикс *-or*, но все же имеются и пары типа редактировать – редактор.

О заимствовании из немецкого расскажет стечение согласных шт в начале слога: штопор, штаб, штабель, штопать, штрейкбрехер, флагшток. Правда, среди них затесался один ложный германизм: бифштекс. Это несомненное английское beefsteak “говяжья вырезка” (ср. новейшее стейк), вот только st в этом слове произносят на немецкий манер – так уж повелось. Ведь и коренной британец Уолтер Скотт стал у нас немцем Вальтером.


Буква Э: неудобный гость, который сам не рад, что приехал

Бросающийся в глаза признак западноевропейского заимствования – не только из индоевропейских языков, но также из финно-угорских – использование Э оборотного, которое передает отсутствие *j* в начале слова или после гласного (Е в таких позициях по умолчанию считается йотированным): эхо, экран, электрон, Эстония, фаэтон, поэт, коэффициент. Однако, как видно из последнего примера, правило “после гласного” не распространяется на И. Использование Э после И, а также после согласных для передачи твердости отмирает: мы пишем диета, тезис, плед, леди вместо диэта, тэзис, плэд, лэди, как писали еще в начале прошлого века; довольно быстро тренд одержал победу над трэндом и бренд над брэндом (сейчас пишу, и Word подчеркивает мне красным варианты этих слов через Э).

Причем, если в большинстве случаев мы все-таки различаем твердость в таких иностранных словах и произносим тренд, как если бы это был трэнд, а не так, как русское треск, то в отношении Л, похоже, рождается запрет на твердость перед [е]. Мы не только пишем леди, плед, но и произносим эти слова мягко. Исключение, подтверждающее правило – современный лэптоп, с которым пока еще успешно конкурирует ноутбук.

Современный русский язык отчасти склонен запрещать твердое Н перед [е] в западноевропейских заимствованиях: слова пионер, пенсионер, инженер, легионер, брюнет с самого начала писались через Е, а произношение типа пионэр, брюнэт ощущалось как ошибочное или манерное по меньшей мере с середины XX в. Именно этот нюанс придает столь неподражаемый сарказм знаменитой реплике Фаины Раневской: Пионэры, идите в жопу. Вместе с тем твердое произношение сохраняется в словах турне, кашне, аннексия. (Пока еще неясна будущая судьба слова интернет и производных от него: популярность в русском языке каламбуров со словом нет может “законсервировать” твердое произношение с целью избежать омонимии.)

Так или иначе, твердость никогда не отражается на письме – все эти слова пишутся через Е. Но, что интересно, на японские заимствования этот запрет не распространяется: мы называем японский сувенир нэцкэ, а лисичку-оборотня из японской мифологии – кицунэ.

Немногочисленные слова западноевропейского происхождения, в которых Э оборотное после согласного вошло в устоявшуюся норму – английские мэр, пэр и сэр, а также французское мэтр. В последнем случае оно необходимо во избежание омонимии – чтобы отличать от метра (и так уже деятели искусства измучены шуточками на тему “мэтров и сантимэтров”). Однако русский язык до того не любит ставить эту букву после согласных, что слово метрдотель мы пишем через Е, хотя корень там тот же, что в слове мэтр.

Итак, буква Э существует почти исключительно для обозначения некоторых особенностей произношения иностранных заимствований. Единственные исконно русские слова с ее использованием – междометия вроде эх! и местоимения этот, этак, но еще в XIX в. допускалось написание етотъ, и некоторые интеллектуалы считали букву Э ненужной
63
63. Собственно, она и утвердилась в русском алфавите только в петровскую эпоху. Выходит, и в данном случае речь идет о сравнительно недавних заимствованиях – моложе 300 лет.


Старые знакомые: как мы угадываем возраст заимствования

А как обстоит дело со старыми заимствованиями? Легких ответов тут ждать не приходится. Чем древнее заимствование из европейских языков в русский, тем труднее его опознать. Например, тюркизмы, усвоенные в XVI в. и даже раньше, вполне может определить человек без специальной лингвистической подготовки – выше мы показывали как. А вот для того, чтобы выловить европейские заимствования, нужно серьезное знание истории языка.

Наиболее простой случай – когда однокоренные слова известны в распространенных европейских языках. Так, французское слово jupe подсказывает нам происхождение слова юбка. Почему, однако, не жюбка? Потому что на самом деле русское слово заимствовано из немецкого, просто немецкое слово Jupe в XX в. вымерло (сейчас юбка по-немецки называется Rock). Интересно, что и немецкое, и французское слово тоже были заимствованиями – из арабского jubba “рубаха”, от которого, в свою очередь, происходит русское шуба. А откуда в русском слове юбка взялось Б, если у французов и немцев было П? Еще во времена Пушкина многие писали юпка. Сам Александр Сергеевич оставил по этому поводу следующий комментарий:

Многие пишут юпка, сватьба, вместо юбка, свадьба. Никогда в производных словах т не переменяется на д, ни п на б, а мы говорим юбочница, свадебный
64
64.

Вероятно, вначале произошло озвончение П между гласными (говорить юбочница удобнее, чем юпочница), а потом орфография была унифицирована по морфологическому принципу, как и предлагал Пушкин.

Сходным образом мы можем угадать иностранное происхождение слов:

табак (оно обманчиво похоже на тюркизм, но у нас есть английское tobacco, испанское tabaco, французское tabac и немецкое Tabak);

стул (англ. stool, исландск. st;ll, нижненем. stuhl);

лампа, лампада (англ. lamp, франц. lampe, нем. Lampe – независимо из греческого lamp;s);

крокодил (англ. crocodile, франц. crocodil, нем. Krokodil);

панцирь (нем. Panzer).

Все слова когда-то были чужими

Вот такая у нас получается лингвистическая контрразведка. Мы вычислили агентов по букве Ф, поймали шпионов на начальном А, разоблачили тюркских диверсантов по ударению и суффиксам, а европейцев – по стечениям согласных и суффиксам *-ор*, *-ер*, *-ёр*. Даже букву Э пришлось допрашивать с пристрастием.

Но если честно, главный вывод этой детективной истории куда интереснее: почти все слова когда-то были чужими. Просто одни пришли вчера, и их ещё не успели причесать под русский лад, а другие – тысячу лет назад, и теперь они выглядят как свои.

Колпак, противень и рында (кстати, последнее – из голландского riem? или из шведского rymd? лингвисты всё ещё спорят) – все они когда-то стучались в русский язык с востока, запада или севера, предъявляли свои подозрительные корни и странные суффиксы. А теперь мы считаем их исконными и даже не задумываемся.

Так что, может, не стоит слишком усердствовать с разоблачениями? Язык – это не пропускной пункт на границе, а большой котел, в котором всё перемешивается, варится и через пару сотен лет становится “нашим”. Даже те слова, которые сейчас кажутся нам опасными иностранными агентами, лет через двести будут спокойно ходить в колпаках и противнях и никто не вспомнит, что они когда-то были без пяти минут шпионами.

А тех, кто всё ещё хочет ловить заимствования и выгонять их из языка, мы тихонько отведём в сторону и покажем им этимологический словарь. Там они узнают много интересного о том, как “исконно русские” изба, хлеб и лошадь на самом деле заглядывали к нам из других языков. И, возможно, немного успокоятся.