Чем старше шпион, тем хитрее маскировка

 Чем старше шпион, тем хитрее маскировка

То же. Но чем старше слова, тем труднее опознать заимствование: ведь со временем слова меняются до неузнаваемости.

Кто, например, заподозрит скандинавские корни в слове ящик? А оно происходит от askr, “ясень”. Почему А в начале слова стало Я – читатель, наверное, уже догадался из предыдущей серии. Щ же получилось из sk по тому же закону палатализации, по которому из доски получается дощечка, а древнеанглийский scilling стал современным шиллингом (shilling). Похожая судьба у слова якорь, которое попало к нам через посредство скандинавских языков и восходит к латинскому ancora.

Начальное Я вместо А в заимствованиях, как правило, указывает на их глубокую древность: русский язык “обкатывал” их по-своему, приспосабливая к своему произношению. Более недавние заимствования, как мы уже убедились, сохраняют А в начале. Так что если перед вами слово, которое начинается на Я, а по смыслу тянет на что-то очень старое – присмотритесь: возможно, перед вами ветеран лингвистических войн, который уже и сам забыл, что когда-то пришёл с севера.

В английском языке очень старым заимствованием является слово sable: это наш соболь. Как мы видим, оно приобрело вполне английский облик. Никто бы не подумал, глядя на этот изящный sable, что когда-то он бегал по русским лесам и даже не подозревал о своей будущей карьере в английской лексике.

Фантастически запутанными в английском оказались отношения между словами warrant и guarantee. Оба значат “гарантировать” и оба заимствованы из французского, но в разное время: вариант с начальным *gu-* выдает недавнее заимствование из романских языков, тогда как вариант на W, более “английского” облика, – средневековый. Но в самом французском это слово – германского происхождения! Иными словами, это шпион, который трижды сменил подданство, а теперь учит английских школьников правильно писать гарантию.


Противень: жертва народной этимологии и жареной кухни

Язык может обойтись с заимствованием и вовсе бесцеремонно, совершенно изгладив его иностранные черты, – и для этого оно необязательно должно быть древним. Задумывались ли вы, например, о происхождении слова противень? Против чего он предназначен? Или – напротив чего его ставят?

Вроде бы русские предлоги против или напротив не имеют никакого отношения к выпечке пирогов. И никогда не имели: слово противень – это искаженное немецкое Bratpfanne, “жарочная сковорода”. Здесь поработала народная этимология, использовав похожее слово, которое в русском языке было и раньше, только значения имело другие, например “копия с документа”.

Представьте себе: какой-то русский повар (или, возможно, солдат, вернувшийся из похода) слышит Bratpfanne. Ухо ловит что-то похожее на “против” (ну, потому что pfanne – это нечто, а Brat – жарить, но кто ж их разберет, этих немцев). И в голове возникает логичная картина: противень – это то, что ставят против чего-то. Против огня? Против пирога? Против духовки? Неважно. Главное, что теперь слово стало своим. И никакой немецкий след не просматривается. Чистая победа лингвистического самосознания.


Малиновый звон: бельгийский город, который стал сладким

Поколение сорокалетних наверняка помнит модный в эпоху перестройки романс “Малиновый звон на заре…”. Словосочетание “малиновый звон” ассоциируется с чем-то старинным, традиционным и глубоко русским. А почему, собственно, колокольный звон – малиновый? В смысле – сладостный, как малина?

Увы, придется огорчить патриотические чувства читателя: русское слово малина тут ни при чем.

Слово малиновый в данном случае происходит от названия бельгийского города Малин (или Мехелен, в зависимости от того, по-французски или по-немецки его называют). Этот город издавна был знаменит колокольным литьем и школой колокольной музыки, и оттуда Петр I импортировал стандарт звона – который вместо малинского стал малиновым. Разумеется, здесь сыграло важную роль то, что слово малина в просторечии к XIX в. стало означать высшую степень блаженства (Национальный корпус русского языка подсказывает, что это значение известно по крайней мере с 1849 г.). Язык услышал в малинском что-то очень вкусное и радостное – и подхватил.

Попытки иных этимологов остаться на родной почве и связать малиновый звон с идеями красного и прекрасного несостоятельны, поскольку игнорируют историю словоупотребления
65
65. Слово красный изначально означало только “красивый” и в значении цвета утвердилось лишь в XVI–XVII вв. Раньше этот цвет обозначался словом червленый. При этом вплоть до XVIII в. слово красный в значении “красивый” свободно сочеталось с самыми различными существительными. И сейчас в фольклорных стилизациях нам известны выражения: красна девица; красно солнышко; не красна изба углами, а красна пирогами и т. д. Но нет ни одного примера, чтобы в этих значениях использовалось слово малиновый. За исключением устойчивого оборота малиновый звон, слово малиновый в русском языке не предполагает значения “красивый”. Так что, увы, гипотеза, что речь идет о красивом цвете, родственном красному, не подтверждается.

Получается, малиновый звон – это не малина, а Малин. И если вы когда-нибудь окажетесь в Бельгии, знайте: где-то там, в городе Мехелен, до сих пор звонят колокола, которые когда-то дали русскому языку один из самых “русских” образов. А мы, слушая романс, и не подозреваем, что поём о бельгийском городе.


 Рында: как английская команда переименовала царского телохранителя

Совсем уж невероятная история произошла со словом рында. Тем, кто читает исторические романы, наверное, приходилось удивляться – какая связь между придворной должностью в Московской Руси и железной штуковиной, в которую громко звонят?

Разумеется, никакой. Смысловой перенос между царским рындой и рындой-колоколом не происходил. Всё объясняется просто: в петровскую эпоху матросы, слыша команду на английском языке Ring the bell! (“Звони в колокол!”), шутливо переиначили её в Рынду бей! Пресловутую должность рынды Пётр I только что упразднил, а слово ещё не успело исчезнуть. В результате оно стало обозначать сам колокол – вначале судовой, а потом и пожарный.

То есть русские моряки услышали английское ring – и узнали в нём недавно отменённую придворную должность. Лингвистическая шутка, которая стала нарицательной. И теперь, когда где-то звонит рында, мы даже не подозреваем, что в этом слове спрятались и царские телохранители, и английский глагол, и петровское мореплавание.

Английский язык, кстати, тоже не отстаёт по части народной этимологии. Весьма причудливо, например, он обошелся с названием таракана. В самом деле, почему таракан по-английски cockroach? Cock означает “петух”, roach – “плотва”, на гибрид птицы и рыбы таракан уж никак не похож…

Любителям музыки ответ подскажет название старинного танца – времен, когда ещё не было ни компакт-дисков, ни магнитофонов, а пластинки были бьющимися. Конечно, “Кукарача”! Cucaracha и значит по-испански “таракан”. Англичанам это слово было непонятно, и жажда слышать что-то понятное оказалась сильнее логики и смысла. Так таракан стал “петухо-плотвой”. И теперь, если вы встретите англичанина, который с ужасом кричит Cockroach!, не думайте, что он боится гибрида курицы с рыбой. Просто он боится таракана. Которого испанцы назвали cucaracha, англичане переделали в cockroach, а русские потом спокойно заимствовали обратно в виде кокроуч (хотя, к счастью, это слово не прижилось – нам хватило и своего).


Что нас ждёт дальше? (анонс с интригой)

В следующей главе вы узнаете ещё больше о приключениях заимствованных слов в языках и о том, что с ними может произойти. Потому что история каждого заимствованного слова – это маленький роман: с путешествиями, войнами, дворцовыми переворотами, кулинарными экспериментами и случайными встречами на морском берегу. А иногда – с шуткой, которая становится названием на века.

Так что, когда в следующий раз поставите противень в духовку, услышите малиновый звон или увидите рынду на пожарной каланче, вспомните: все они – иностранные агенты, которые так хорошо замаскировались, что стали казаться своими. И это, пожалуй, лучший вид шпионажа.