Верблюдослон как одно слово прошло через пять язык

 Верблюдослон: как одно слово прошло через пять языков и сменило профессию

Верблюдослон, разрезанный омнибус и NADSAT: похождения слов

Как мы только что убедились, судьба слов при заимствовании из одного языка в другой бывает драматичной. И это не исключение, а, скорее, правило. История многих слов напоминает авантюрный роман с весьма непростым сюжетом. Герои этих романов не носят плащей и шпаг, зато меняют паспорта, жонглируют звуками и иногда забывают, кем были в молодости.

1. Сдвиг значения

Возьмем, например, такое всем известное слово, как верблюд. А откуда оно, собственно, “всем известно”? На Руси верблюды не водились, и почерпнуть это слово наши предки могли разве что из книг. Те читатели, которым случалось иметь дело с древнерусскими текстами, наверное, обращали внимание, что в старину это слово писалось как вельблудъ. Это не искажение, вариант вельблудъ – старший: Р возникло там для удобства произношения в результате фонетического процесса, который называется диссимиляцией (потому что говорить вельблудъ было, видимо, слишком легко, язык решил усложнить себе жизнь). Однако самое раннее написание этого слова – вельбудъ (оно засвидетельствовано в Остромировом евангелии 1056 г.). Второе Л появилось вследствие народной этимологии – слово было переосмыслено как состоящее из двух корней, вель- (то есть “большой”, ср. современное велик) и блуд. И получился “великий блудник” пустыни.

Откуда мы можем с такой уверенностью знать, что вариант вельбудъ первоначальный, и откуда вообще взялось это слово? Ведь по-гречески обозначение верблюда звучит совсем непохоже – k;m;los (и тут ничего неожиданного нет, даже те, кто никогда не учил греческий, знают сигареты Camel). Почему древнерусские книжники переводили греческое k;m;los как вельбудъ?

К счастью, ответ на этот вопрос найден, и он кроется в давно вымершем восточногерманском языке древних готов. На готском языке не сохранилось почти никаких текстов, кроме Библии. Зато Библия переведена на готский непосредственно с греческого, и там как раз верблюды упоминаются – вспомним знаменитую притчу о том, что проще верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому попасть в рай. (Есть, правда, мнение, что евангелист имел в виду не k;m;los, верблюда, а k;milos, корабельный канат, но проверить его нельзя, поскольку первоначальные рукописи Нового Завета не сохранились. Так что, возможно, вся христианская традиция спорит о том, что именно не может пролезть в игольное ушко – верблюд или канат. Но это уже тема для отдельного поста.)

Так вот, готский переводчик Ульфила использовал для передачи греческого k;m;los слово ulbandus. Похоже на нашего “вельбуда”, не правда ли? Особенно если учесть, что исходно вместо У в славянском слове стояла буква ; (“юс”), которая читалась как носовое [;]. По-польски до сих пор “верблюд” – wielb;;d (буква А с “хвостиком” как раз и обозначает [;], носовой звук, уцелевший в польском с древних времен). Итак, к славянам, по всей видимости, это слово попало из готского.

 Слон, который стал верблюдом, и лев, который стал слоном

Но и это еще не начало истории. Трудно представить себе, чтобы у германского племени было собственное название верблюда: германцы и верблюды исторически обитали далековато друг от друга. Тоже заимствование? Оказывается, да. Лингвисты опознали в этом слове… греко-латинское обозначение слона: elephas, в косвенных падежах – с основой elephant- (латинский родительный падеж звучит как elephantis, греческий как el;phantos). Современное английское elephant оттуда же. Превращение [f] в [b] вполне естественно: многим латинским словам с [f] соответствуют родственные германские слова с [b]. Например, латинскому frater “брат” соответствует английское brother, немецкое Bruder, а у готов это было bro;ar (буква ; означает тот же межзубный звук, что и английское th; когда-то она употреблялась и в древнеанглийском). Готы просто “пересчитали” заимствование по своим правилам произношения. Слон на готском стал ulbandus, а потом, попав к славянам, превратился в верблюда.

Как слон стал верблюдом? Названия животных довольно часто переносятся на другие объекты. Мы называем летучей мышью животное, которое совсем не родственно мыши, и морским котиком животное, не имеющее отношения к котам. И много ли у гиппопотама (по-гречески “речная лошадь”) общего с лошадью? Но древние скандинавы умудрились усмотреть нечто лошадиное даже в морже, назвав его hrossvalr (“лошадь-кит”). Заметим, во всех этих случаях речь идет о животных, которых носители языка могли наблюдать воочию. Готы же, скорее всего, ни слона, ни верблюда не видели, и оба животных были для них одинаково огромными и мифическими. Для них ulbandus был просто “какое-то большое экзотическое животное из Библии”. А когда славяне позаимствовали это слово, они решили: “Раз в Библии это животное упоминается в пустыне, значит, это точно верблюд”. И всё встало на свои места.

Каким образом готское слово попало к славянам, загадка с исторической точки зрения. Первый славянский перевод Библии – Кирилла и Мефодия – появился во второй половине IX в., когда мало кто уже говорил на готском: община готов, сохранявших родной язык, в это время оставалась только в Крыму и жила довольно изолированно
66
66. Тем более что готы принадлежали к арианской ветви христианства, которая была признана ересью и в VI–VII вв. искоренена; литературу на готском языке, включая готскую Библию, в это время практически уничтожили (вот почему до наших дней дошло так мало памятников готской письменности). Не менее трудно представить себе и присвоение этого слова живой славянской речью в дохристианскую эпоху – вряд ли у славян в их регионах обитания была настоятельная потребность как-то называть верблюдов. Может быть, у франков, обитавших в Великой Моравии, куда отправились Кирилл и Мефодий со своей миссией, всё же сохранялись на тот момент какие-то списки готской Библии? Или же Кирилл и Мефодий могли найти такую рукопись в Паннонии, где она осталась от времен готского владычества Теодориха Великого? Эта загадка, вероятно, так и останется нерешенной. Но от этого она не становится менее захватывающей.


Слон-слон и лев-слон: этимологический детектив продолжается

История слона-верблюда, однако, тянется еще дальше в глубь времен. В Греции и Риме слоны, разумеется, не водились, так же как и на землях германцев или славян. Греки, а потом и римляне, познакомились со слонами только при контактах с землями Северной Африки. Источник греческого слова el;phas обнаруживается, соответственно, в афразийских языках. Это слово склеено из двух компонентов – elu “слон” и ;bu (тоже “слон” или же “слоновая кость”
67
67). Таким образом, фантастический гибрид слона и верблюда оказывается еще и ходячей тавтологией – “слон-слон”! То есть греки, услышав, как египтяне или финикийцы называют это животное, решили перестраховаться и взяли оба слова. На всякий случай.

Происхождение русского слова слон, впрочем, и вовсе таинственно. Многие лингвисты склоняются к мысли, что оно получилось из тюркского aslan – “лев”! (Кто читал “Хроники Нарнии” К. С. Льюиса, тут же вспомнит льва Аслана.) Как мы видим, не только слоны превращаются в верблюдов, но и львы в слонов. Представьте себе: тюркский лев приходит к славянам, смотрит на огромное животное с хоботом и говорит: “Ну, это тоже большой и сильный зверь, значит, лев”. А славяне отбрасывают начальное *а-* (потому что начальное а – это подозрительно, мы это уже проходили) и получают слон. И с тех пор слон ходит с именем льва, а лев, возможно, обижается, но молчит.

Итак, одно из приключений, которые может пережить слово – сдвиг значения. На самом деле это самая распространенная трансформация, которую переживают слова при заимствовании. Вот лишь небольшой список слов, изменивших свои значения в других языках. Некоторые из них – как шпионы, которые пришли под одним именем, а через пару векоров выяснилось, что они работают совсем в другой области.


Полезный утиль, язычник-поганый и другие самоотверженные герои

Вот вам несколько историй покороче, но не менее драматичных:

; рус. алкоголь, англ. и исп. alcohol, нем. Alkohol < араб. al-kohl; “сурьма” (с артиклем *al-*). Да-да, то, чем подводили глаза, стало тем, что заливают в глотку. Арабская красавица, подводящая глаза сурьмой, вряд ли предполагала, что через тысячу лет её косметическое средство станет причиной головной боли в западных барах.

; рус. бланк < нем. Blankoscheck “незаполненный чек”
68
68 < франц. blanc “белый”. Белый лист бумаги стал документом, который потом заполняют, а потом – и вовсе любой формуляр. Слово побледнело от такой ответственности.

; рус. огурец < греч. ;gouros < ;;ros “незрелый” (так как главная особенность огурцов в том, что их, в отличие от других плодов, едят незрелыми). Греки посмотрели на зелёный пупырчатый овощ, попробовали и решили: “Ну, это явно недозрелая штука”. И назвали его “незрелым”. А русские взяли это название и теперь каждый год солят “незрелость” в банках.

; рус. поганый < лат. paganus “язычник” (первоначально “деревенщина”). Вот это эволюция: “деревенский житель” -> “язычник” -> “мерзкий, грязный”. Городские римляне смотрели на сельских жителей свысока, потом христиане стали так называть тех, кто не принял новую веру, а славяне, заимствовав слово, добавили к нему всю полноту презрения. Теперь “поганый” – это не просто язычник, а нечто гораздо более неприятное.

; рус. утиль < франц. utile “полезный”. Это, пожалуй, самая циничная история. Французское utile (полезный) пришло в русский язык, и мы решили: полезный – это то, что можно использовать вторично. А потом – то, что идёт на переработку. А потом – просто мусор. Слово, которое означало “полезный”, теперь означает “то, что выбросили”. Бедное слово.

; рус. ябеда < ябедник “клеветник” < ябетникъ (первоначально “должностное лицо в суде”) < древнесканд. “служба” < галльск. ambactus “гонец”. Галльский гонец пришёл к скандинавам на службу, скандинавы сделали из него судебное должностное лицо, древнерусские книжники превратили его в клеветника, а современный русский язык – в надоедливого стукача. Вот вам и карьерный рост.


Русские слова на Западе: бабушка, которая стала матрёшкой, и шагрень, которая стала огорчением

А теперь посмотрим, как русские слова путешествуют в другие языки и там попадают в переплёт.

; англ. babushka – это не “бабушка” в привычном смысле. Это способ завязывать головной платок, а также вариант названия матрёшки. Англичане увидели русскую бабушку в платке, решили, что это очень аутентично, и теперь babushka – это просто “косыночка”. Бабушка, которая повязывала платок, возможно, была бы удивлена, что её назвали в честь головного убора.

; англ. chagrin – “огорчение” < франц. chagrin – “шагрень”, но также и “огорчение” (обыграно в “Шагреневой коже” Бальзака) < тюрк. sagri “сорт кожи”. То есть сначала была кожа, которую выделывали особым способом. Потом французы взяли это слово, и у них chagrin означало и “шагрень”, и “огорчение” (вероятно, потому что тереть эту кожу было неприятно? Или потому что покупка такой кожи била по кошельку?). Потом англичане заимствовали у французов уже только значение “огорчение”, а про кожу забыли. А Бальзак написал роман, где кусок шагреневой кожи символизировал сокращение жизни. Теперь слово живёт своей литературной жизнью.


Омнибус, который разрезали, и другие жертвы сокращения

Иногда слова путешествуют не только между языками, но и внутри одного языка – сокращаясь, распадаясь на части и склеиваясь заново.

Возьмём слово омнибус. В XIX веке в Париже появился общественный транспорт, который назывался voiture omnibus – “карета для всех”. Omnibus по-латыни “для всех”. Французы сократили это до bus, англичане подхватили, и теперь у нас есть автобус, троллейбус (от trolley + bus) и даже аэробус (хотя самолёт – это не совсем “воздушный автобус”, но звучит красиво). А латинское omni- осталось в словах омнипотентный (всемогущий) и омнибуса в значении “сборник” (книга для всех).

А вот ещё одна история: русское мопед – это Mo (от Motor) + Ped (от лат. pedes “нога”). То есть мотоцикл, который можно ещё и ногами толкать. Немцы и шведы называют мопед moped точно так же. А вот в английском moped – это тоже мопед, но если написать с большой буквы Moped, это будет торговая марка. Слово объехало полмира, а потом вернулось к нам в новом обличье.

И, наконец, загадочное NADSAT. Это слово, которое встречается в некоторых технических текстах, но если присмотреться, оно оказывается просто аббревиатурой. Такие аббревиатуры – тоже своего рода путешественники: они рождаются в одном языке, а потом начинают жить своей жизнью.


Что мы узнали из всех этих путешествий

Итак, подведём итог этого этимологического кругосветного плавания.

Слово может:

Сменить значение до неузнаваемости (слон ; верблюд, сурьма ; алкоголь, полезный ; утиль).

Приобрести новую внутреннюю форму под влиянием народной этимологии (вельбуд ; “великий блуд”).

Потерять часть себя (омнибус ; бус ; автобус).

Склеиться из двух языков (мопед = Motor + pedes).

Путешествовать через пять языков и сменить четыре паспорта, как верблюдослон.

Вернуться к истокам через тысячу лет в совершенно неузнаваемом виде.

И всё это – не исключения, а нормальная жизнь языка. Язык не музей, где слова лежат под стеклом в первозданном виде. Это большой корабль, на котором постоянно что-то переименовывают, перекрашивают, перестраивают, а иногда – случайно перепутывают слона с верблюдом и оставляют как есть.

Так что когда в следующий раз услышите слово верблюд, вспомните: в нём спрятались готский переводчик Ульфила, греческий слон, египетский слон-слон и, возможно, тюркский лев. И все они каким-то образом уживаются в одном животном, которое мирно жуёт колючку в пустыне.