Проект и прожект как одно слово стало ругательство

 Проект и прожект: как одно слово стало ругательством

“Раздвоение” слова

Это достаточно типичный случай, и происходит такое, когда из разных языков в один и тот же язык заимствуются когнаты, то есть слова общего происхождения. Представьте себе: у слов есть дальние родственники, которые живут в разных странах, говорят на разных языках, но носят одну фамилию. А потом они встречаются в русском языке, и выясняется, что их фамилия пишется по-разному.

Классический пример – это пара проект / прожект. Ни в одном из языков Западной Европы такой пары нет, везде это одно и то же слово, и пишется оно через J: англ. project, нем. Projekt, франц. projet, итал. projetto. Все эти слова восходят к латинскому projectus. Произносятся они по-разному, в зависимости от языка – где-то через [j], где-то через [;] или [d;], но в рамках одного и того же языка никаких разночтений не бывает. Француз не скажет projet через [j] – его сразу заподозрят в шпионаже. Немец не скажет Projekt через [;] – его примут за француза и начнут говорить с ним по-французски.

Только в русском языке это слово звучит по-разному в зависимости от того, как мы относимся к данному “проекту”: если нейтрально или положительно, то это проект, а если мы сомневаемся в его успехе и намерены его обругать, то прожект. Причем если с происхождением проекта всё понятно (оно определенно немецкое), то прожект выглядит странно: произношение через [;] характерно для французского, но во французском слове нет звука [k]. Судя по всему, это обратное образование от прожектера (франц. projecteur). То есть сначала был прожектёр – человек, который говорит: “У меня есть гениальная идея, давайте построим мост через Волгу за три дня”. Потом от него образовали прожект – то, что он предлагает. А проект остался для серьёзных дел.

Таким образом, русский язык придумал то, чего нет в других языках: разную степень серьёзности для одного и того же слова. Если вы входите в кабинет начальника и говорите: “У меня есть проект”, вам дадут бюджет. Если вы говорите: “У меня есть прожект”, вам вежливо посоветуют выйти и зайти заново, но уже с нормальным словом.

Рента и рантье: когда звук решает всё

Бывает и так, что раздвоение чисто звуковое, не влияющее на смысл. Его можно наблюдать в паре рента / рантье. Рантье и есть тот, кто живет на ренту. Просто слово rent(e), Rente в английском и немецком читается так, как пишется, а во французском подчиняется общему правилу, по которому сочетание en произносится как носовое [;]. В русском же языке этот французский звук, за неимением лучшего, передаётся как ан. И получается, что один и тот же латинский корень (reddere “возвращать”) дал нам два слова: одно – для дохода, другое – для человека, который этот доход получает, не работая.

Причём забавно, что в русском языке рантье звучит гораздо более изысканно, чем рента. Рента – это что-то скучное, бухгалтерское. Рантье – это человек в берете, который пьёт кофе в Париже и получает деньги, просто потому что у него есть деньги. Одно слово из той же латинской семьи, а какая разная судьба.


Шапка и кепка: два брата-головных убора

Бывает, что раздвоение разводит значение слов довольно далеко, и речь уже не идёт об эмоциональной окраске – возникают совершенно разные смыслы. Мы уже упоминали шубу и юбку, независимо в разное время попавшие в русский язык из арабского. Намного ближе друг к другу оказались шапка и кепка – оба восходят к латинскому caput “голова”, от которого в средневековой латыни было образовано слово cappa, “головной убор”. Первое пришло в русский язык через французское посредничество (chapeau), второе – через англо-немецкое (cap). И теперь мы имеем два слова для головных уборов, которые иногда пересекаются, а иногда нет. В принципе, некоторые головные уборы, например бейсболку, можно называть и шапкой, и кепкой. Но если вы назовёте ушанку кепкой, вас не поймут. А если вы назовёте бейсболку шапкой, это будет звучать немного по-деревенски, но в целом простительно.

Вот вам примеры из других языков, где тоже есть такие родственники-путешественники:

В английском cape (мыс) и cap (кепка) – оба из латинского caput, но один – это кусок суши, торчащий в море, а другой – кусок ткани, торчащий над головой.

Во французском chef (начальник) и chef (голова) – одно слово, но с разными значениями. А вот в русском мы разделили: шеф (начальник) и шея (часть тела между головой и туловищем) – оба из того же латинского caput, но через разные пути. Голова, которая стала начальником, и голова, которая стала соединительной частью. Язык – странный конструктор.


Гитара, цитра и кифара: семейный портрет на фоне струн

Гораздо меньше общего у гитары, цитры и кифары – кроме того, что все это струнные инструменты и их названия происходят от греческого kith;ra. В Древней Греции кифара была серьёзным инструментом, на котором играли профессиональные музыканты. Латынь взяла это слово как cithara. В средневековой Европе оно разошлось по разным языкам:

В испанском стало guitarra (откуда и наша гитара – через арабское посредничество, потому что арабы в Испании добавили свой артикль *al-* и получилось что-то типа al-guitarra, а потом артикль отпал, но слово осталось).

В немецком стало Zither (цитра), и теперь цитра – это такой инструмент, который лёжа кладут на стол и перебирают струны.

В итальянском стало chitarra, что тоже гитара, но с итальянским акцентом.

А греческая kith;ra осталась в русском как кифара – инструмент, на котором играли древние греки, и который сейчас можно увидеть только в музеях или на картинках в учебниках. Три брата, один предок, а судьбы разные: один стал рок-звездой (гитара), другой – музейным экспонатом (кифара), третий – инструментом для народной музыки в Альпах (цитра).


Роза, русалка и рожа: три сестры с общим прошлым

Серьёзная лингвистическая подготовка нужна, чтобы распознать общее происхождение слов роза, русалка и рожа (“заболевание”). С розой всё более-менее ясно: название этого цветка заимствовано из латыни и звучит сходно во всех европейских языках. А как с ней связаны рожа и русалки?

По-немецки болезнь, как и цветок, называется Rose (такие поэтические ассоциации у немцев вызвало покраснение кожи при воспалении). От немцев это название перешло к чехам и полякам, которые произносят в этом слове вместо [z] – [;]: r;;e по-чешски, r;;a по-польски; среди восточных славян так говорят белорусы – ружа. На русской почве это название было переосмыслено по созвучию с рожа “неприятное лицо”. И теперь, когда у вас воспаление кожи, вы не говорите: “У меня роза”, – потому что это звучит слишком романтично. Вы говорите: “У меня рожа”, – и все понимают, что это не цветок, а нечто гораздо менее приятное.

История русалок ещё длиннее. Женские духи, обитающие в воде, известны в поверьях всех славян, но только в России они называются русалками – их исконное название, по-видимому, вилы. Дело в том, что слово русалки – достаточно позднее обратное образование от названия праздника Русальная неделя, то есть первая неделя после Троицы. Что бы там ни думала церковь о суевериях, у народа была своя логика: в фольклоре многих стран существует убеждение, что нечисть ведёт себя особенно активно в праздничные дни. Поэтому духи, особо “достававшие” людей во время Русальной недели, получили название русалок.

Сама же неделя первоначально называлась Русалии – от латинского rosaliae, “праздник роз”. В более теплых краях для празднования Троицкой недели использовались розы – у нас их заменителем стали березовые ветки с распустившейся зеленью. Но название осталось. Так цветок, который в Италии украшал праздник, в России стал названием водяных дев, которые, кстати, роз не нюхают, а скорее щекочут купальщиков до смерти.

Вот вам и семейное древо: латинская роза дала немецкую болезнь, которая стала русской рожей, и латинский праздник роз дал русских русалок. Ни роз, ни праздника – одни водяные девы и воспаление кожи. Этимология – жестокая штука.

Мандарин: фрукт и чиновник — кто кого назвал?

А почему, например, и фрукт, и китайский чиновник называются мандарин? Это, пожалуй, один из самых запутанных случаев языкового раздвоения.

Вначале это слово означало только китайского чиновника. Португальцы, которые первыми из европейцев добрались до Китая, услышали санскритское mantrin “советник” (через малайское посредничество) и решили, что это отличное название для китайской бюрократии. Чиновники носили оранжевые одежды. Потом испанцы привезли из Китая апельсины, которые были особенно сладкими и легко чистились, и назвали их naranja mandarina – “мандаринский апельсин” (потому что они ассоциировались с чиновниками? Потому что их привозили на кораблях, принадлежавших мандаринам? Лингвисты до сих пор спорят).

В русском языке словосочетание сократилось, и осталось просто мандарин. Теперь, когда вы едите мандарин в новогоднюю ночь, вы, сами того не подозревая, употребляете плод, названный в честь китайского бюрократа. А китайский бюрократ, вероятно, не очень рад, что его имя стало ассоциироваться с фруктом, который легко чистится и имеет сезонное употребление.

В других языках похожая история:

В английском mandarin – это и чиновник, и язык (севернокитайский), и фрукт. Три в одном.

Во французском mandarine – только фрукт, а чиновник – mandarin.

В немецком Mandarine – фрукт, а чиновник – Mandarin, но с большой буквы.

А вот в китайском языке такого слова нет. Для китайцев их чиновники назывались гуань, а апельсины – цзюйцзы. Так что вся эта история с мандаринами – чисто европейское недоразумение, которое стало нарицательным.


Юрий, Георгий и Егор: как одно имя стало тремя

Наконец, раздваиваться могут имена. 700–800 лет назад имя Юрий было фонетическим вариантом имени Георгий (в древнерусских летописях встречаются формы Георгий – Гюргий – Юрий). На самом деле это имя даже не раздвоилось, а растроилось: третий вариант – Егор. Три имени, один святой. И все три живут своей жизнью: Георгий – официальное, церковное, звучит торжественно; Юрий – княжеское, древнерусское, звучит солидно; Егор – простонародное, звучит по-свойски.

В древнерусской “Повести о разорении Рязани Батыем” фигурирует князь Ингварь Ингоревич (именно так!). Современное имя Игорь – то же самое скандинавское Ingvar, только заимствованное столетиями раньше; варианты Ингварь и Ингорь возникли при вторичном заимствовании. Впоследствии победил наиболее удобопроизносимый. Скандинавское Ingvar пришло к славянам, пережило несколько переделок, потеряло носовую согласную, изменило гласные, и в результате получился Игорь. А в Швеции до сих пор есть имя Ingvar, и шведы не подозревают, что это русский князь из “Слова о полку Игореве” – их дальний родственник.


 Что мы узнали о раздвоении

Итак, раздвоение (и даже растроение) слов – это:

Эмоциональная окраска (проект и прожект).

Разное звучание из разных языков (рента и рантье).

Разные предметы из одного корня (шапка и кепка, гитара и цитра).

Неожиданные родственные связи (роза, рожа и русалка).

Один фрукт в честь чиновника (мандарин).

Три имени от одного святого (Георгий, Юрий, Егор).

Всё это – нормальная жизнь языка. Слова, как люди, могут иметь много имён, менять профессию, терять связь с родственниками и неожиданно встречаться через тысячу лет в новых обличьях.

Так что когда в следующий раз будете есть мандарин в новогоднюю ночь, вспомните: вы едите китайского чиновника, который когда-то был санскритским советником, а потом стал апельсином. И, возможно, почувствуете себя немного этимологом. Или немного каннибалом. Но в любом случае – уважайте историю.