Светофор и домофон когда русский встречается с гре

  Светофор и домофон: когда русский встречается с греческим

Зверинец Франкенштейна

Со словами действительно может случиться всё. Их могут расчленить, выкроить из обрезков новые слова и даже сшить из разных кусков настоящих монстров. Такими монстрами, например, являются старое слово светофор и сравнительно новое домофон. Оба слова двусоставные, у обоих первый корень – исконно русский, а второй – нагло и бессовестно греческий: -phor- “носить” (ср. семафор, метафора, а также названия животных типа сифонофоры) и -ph;n- “звук” (ср. телефон, магнитофон, фонетика).

Как мы видим, оба этих корня продуктивно использовались для образования новых слов, но обычно к ним всё-таки добавляли греческие же компоненты. Грибоедов в своё время морщился от смешения “французского с нижегородским”. Интересно, что бы он сказал, если бы дожил до появления светофора и домофона? Вероятно, он бы написал вторую часть “Горя от ума”, где Чацкий спорил бы с Фамусовым о том, можно ли называть устройство, которое регулирует движение, гибридом русского света и греческого носителя. Фамусов бы сказал: “Учёность – вот чума”, а Чацкий возразил бы: “А светофор? А домофон? А?”

Однако оба слова прижились в языке и кажутся вполне естественными. Мы не задумываемся, что светофор – это буквально “носитель света” (хотя на самом деле он носитель красного, жёлтого и зелёного, и если уж на то пошло, то он скорее “цветофор”). А домофон – это “домашний звук”, то есть устройство, которое приносит звук из подъезда в дом. Звучит как название для колонки, которая играет песню “Я у мамы инженер”, но мы привыкли.


Автобус: как латинское окончание стало корнем

Особенно экзотично происхождение английского слова bus “автобус”. Возможно, в детстве вы задумывались над тем, что слова автобус и троллейбус оба обозначают виды транспорта, оба оканчиваются на -бус, и наверное, это что-то значит. Знакомство с английским языком подтверждает догадку: в английском есть bus и trolleybus (дословно “автобус с роликовым приспособлением”). Ну, а bus всё-таки что такое?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно отправиться в эпоху до изобретения автотранспорта. Первый общественный транспорт, появившийся в начале XIX в., по-русски в просторечии назывался конка – это был вагон, передвигавшийся по рельсам, который тянули кони. Официальное же его название было омнибус – от латинского omnibus “всем” (первая фирма, которая начала оказывать услуги общественного транспорта, использовала это слово в своём рекламном слогане: “для всех”). Слово быстро стало названием самого транспорта – сначала во французском, а потом и в других европейских языках.

Уже в 1830-е гг. с омнибусами принялись экспериментировать: делать их паровыми, электрическими, а с конца XIX в. и бензиновыми, поскольку именно тогда появилось автомобилестроение. Автомобильный омнибус звучало слишком длинно, и его тут же сократили до автобуса (франц. autobus). Англичане, в свою очередь, подарили миру слово троллейбус – от trolley “тележка” (возможно, вам встречалось это слово – им до сих пор называется тележка в аэропорту или супермаркете). В нашем случае имеется в виду ролик, с помощью которого троллейбус передвигается вдоль провода.

Интересно, что изобрели этот вид транспорта немцы, а его современное название появилось в Англии, после того, как в 1911 г. троллейбусные линии запустили в Лидсе и Брэдфорде. Оригинальное немецкое Elektromote не прижилось. Причины, по которым язык принимает или отвергает слово, иногда неочевидны. В данном случае, похоже, сыграло роль то, что троллейбус, в отличие от электромота, образовывал общую систему с автобусом и омнибусом. Язык “любит” системность и всегда “предпочитает” упорядоченность хаосу. Немцы, конечно, могли бы настаивать на своём Elektromote, но англичане сказали: “Нет, ребята, у нас тут уже есть bus, давайте прилепим к нему trolley – и все будут счастливы”. И все стали счастливы.

 Как из окончания сделали корень: анатомия языкового монстра

Дальше было уже делом техники выделить в этих названиях одинаковый элемент bus, который стал восприниматься как обобщающее название городского пассажирского транспорта. (Что интересно, трамвай в эту категорию не входит, хотя технически исходный омнибус был именно трамваем, так как передвигался по рельсам.)

При том, что в латинском слове omnibus, с которого всё начиналось, нет никакого корня bus, а есть окончание -ibus. Давайте посмотрим: omnis по-латыни “весь, вся, всё”. В дательном падеже множественного числа это звучит как omnibus – “(для) всех”. То есть bus – это просто кусок падежного окончания, который случайно оказался в конце слова. А потом люди решили, что это самостоятельная часть, и начали присоединять к ней что угодно.

Такая расчленёнка напоминает продукт совместного творчества Франкенштейна и доктора Моро! Взяли латинское слово, отрезали от него кусок, который не был корнем, сделали из него корень, а потом пришили к нему греческое auto- (сам) и английское trolley. Получился монстр, который ездит по городу и возит людей. И никто не жалуется.

Другие языковые монстры: как слова собирают из обрезков

Подобных монстров в языках мира немало. Вот несколько:

Английское television. Тут тоже гибрид: греческое tele (далеко) + латинское visio (видение). Греция и Рим встретились в одной коробке, чтобы показывать новости. Англичане говорят TV, и даже не задумываются, что сократили войну цивилизаций до двух букв.

Немецкое Fernsehen. Немцы, в отличие от англичан, не стали мучиться с греко-латинскими гибридами. Они взяли свои родные корни: fern (далеко) + sehen (смотреть) – и получили “дальнесмотрение”. Намного логичнее, но смотреть Fernsehen звучит как-то менее торжественно, чем television. Зато без монстров.

Французское courriel. Когда англичане принесли во французский слово e-mail, французские пуристы сказали: “Не хотим никаких английских mail!” И сконструировали courriel из courrier (почта) и ;lectronique (электронный). Получился гибрид, но уже из двух французских ног. Не монстр, а так, вполне себе симпатичный кентавр. Правда, французы всё равно говорят e-mail, потому что привыкли.

Русское парковка. Казалось бы, что тут такого? Но parking в английском – это отглагольное существительное от to park. А to park пришло в английский из старофранцузского parc (загон для животных). То есть парковка – это загон для автомобилей, куда их загоняют, как скот. И мы спокойно этим пользуемся.

Итальянское autostrada. Тоже гибрид: греческое auto- + итальянское strada (дорога). Итальянцы могли бы назвать её via automatica, но нет, они взяли греческую приставку и приклеили к родной дороге. Получилось красиво. А в Германии это Autobahn – опять свои корни, без греков.


Язык как безумный учёный

Итак, язык ведёт себя как безумный учёный из дешёвого фильма ужасов:

Он может отрезать кусок от латинского окончания и сделать из него корень (bus).

Он может скрестить русского и грека в одном слове (светофор, домофон).

Он может отправить чешскую дудку в Англию, а оттуда во Францию, чтобы она вернулась пистолетом.

Он может собрать слово из греческой приставки и латинского корня, как television.

А может, наоборот, выкинуть всё иностранное и сделать своё, как немцы с Fernsehen.

И все эти монстры живут среди нас, ездят по улицам (автобус, троллейбус), стоят на перекрёстках (светофор), висят на подъездах (домофон) и показывают новости (телевизор). Мы их не боимся. Мы даже не замечаем, что они – продукт лингвистического Франкенштейна.

Монстры бывают полезными

Когда в следующий раз подойдёте к светофору, вспомните: вы стоите перед существом, у которого русская голова (свет) и греческое тело (фор). И оно регулирует движение. Когда откроете домофон, знайте: вы нажимаете кнопку, которая соединяет русский дом с греческим звуком. А когда сядете в автобус – вы едете в машине, которая названа в честь латинского падежного окончания, которое случайно стало корнем.

И если вам когда-нибудь скажут, что язык надо очищать от заимствований, покажите им светофор. Спросите: “А как вы назовёте это по-чисто-русски? Светонос? Путеуказатель? Цветопоказыватель?” Они, скорее всего, задумаются. А потом скажут: “Ладно, пусть будет светофор”. И будут правы.

Потому что язык – это не музей. Это лаборатория безумного учёного, который не боится смешивать греческое с русским, латинское с английским, а чешское – с французским. И иногда из этого получается не монстр, а вполне себе удобный автобус. Который, кстати, скоро придёт. Если, конечно, светофор разрешит.