Волосы и власы как церковнославянский стал пиджако

  Волосы и власы: как церковнославянский стал пиджаком для икон

Смена “социального статуса”

У слова есть не только форма и значение, но и определенные правила употребления. Объем значений слов волосы/власы, ворота/врата, город/град (не метеорологический феномен, конечно) абсолютно совпадает. Речь идет об одних и тех же денотатах – то есть предметах, называемых этими словами. Но в рекламе шампуня будут всё-таки волосы, а власы – у какого-нибудь ангела на иконе.

Неполногласные варианты слов, заимствованные из южнославянского, где они были вполне бытовыми, в русском языке оказались элементами возвышенного стиля, поскольку попали туда через церковнославянский. Для болгар и сейчас ворота – врата, а город – град. Слово власы, правда, вытеснилось словом коса, зато длан в значении “ладонь” прекрасно себя чувствует, правда, мягкий знак потеряло. Между прочим, наше слово ладонь и есть полногласный вариант церковнославянского длань, хотя с первого взгляда этого не понять: в древности оно звучало как долонь. Сначала в нём произошла метатеза, и долонь стала лодонью, а потом появилось аканье, и люди стали писать А там, где слышали. Длань же так и осталась дланью: церковнославянский язык весьма консервативен (он тоже менялся, как всякий язык, но крайне медленно).

А всё из-за того, что когда-то христианские миссионеры на Руси поленились создавать собственный перевод Библии и воспользовались готовым кирилло-мефодиевским. Отличия “языка Библии” от русского разговорного (в ту пору они были существенно меньше, чем сейчас) стали восприниматься как признак его особой сакральности, а неполногласные слова, войдя в русский литературный язык, образовали совершенно особый стилистический пласт возвышенной лексики – не имеющий аналогов в большинстве европейских языков.

Даже английские пары исконных и заимствованных слов типа blue/azure, green/verdure (“синева” и “зелень” соответственно) не являются полным аналогом, так как французские заимствования в английском, выполняющие функции возвышенной лексики, не образуют системы и совсем непохожи на соответствующие английские слова. Azure – это не “божественная синева”, а просто “лазурь”, которая может быть и на небе, и на дешёвой футболке из супермаркета.


 Враг и ворог: когда фольклор берёт верх

Куда реже встречаются примеры, когда возвышенным стал, наоборот, исконно русский полногласный вариант: ворог (нейтральное – враг) и полон (нейтральное – плен). Однако у этих слов специфическая окраска, связанная с фольклором или стилизацией под фольклор. Если вы скажете “ворог” в полицейском протоколе, на вас посмотрят с подозрением. А если в былине – все скажут: “Как колоритно!”. Полон – это не просто плен, а полон, из которого богатырь вызволяет красных девиц. Язык играет в социальные роли, и словам приходится примерять костюмы.


 Очи и глаза: как стеклянные бусы стали главными

Более интересная судьба у слова очи, общего для всех славянских языков. Например, для украинцев и болгар это до сих пор обычное разговорное слово. А в русском языке оно оказалось вытеснено в сферу возвышенной лексики. Место нейтрального названия органа зрения заняло германское заимствование – глаза. Оно родственно английскому слову glass “стекло” и зафиксировано впервые в “Повести временных лет”, причем очевидно, что для древнего летописца это слово имело значение “стеклянные бусы”:

Пришедшю ми в Ладогу, пов;даша ми ладожане, яко сд; есть: “Егда будеть туча велика, находять д;ти наши глазкы стекляныи, и малы и великыи, провертаны, а другые подл; Волховъ беруть, еже выполоскываеть вода”, от нихъ же взяхъ боле ста, суть же различь.

(Когда я прибыл в Ладогу, ладожане мне рассказывали, как тут бывает: “Если появляется большая туча, наши дети находят стеклянные глазки, большие и маленькие, просверленные, а другие подбирают возле Волхова, когда их вымывает водой”, – и я получил от них более сотни, все разные.)

Вероятно, среди этих бус были и такие, на которых действительно изображены глазки – археологи называют их глазчатыми, и они действительно часто попадаются на территории России, особенно в Ладоге
70
70. Такие украшения относятся к эпохе викингов и во времена летописца, жившего в начале XII в., конечно, были уже археологической древностью. Происхождение их было неизвестно, и неудивительно, что все думали, будто бусы падают из тучи.

Несомненно, слово глазки было перенесено впоследствии на глаза живых существ по аналогии с бусами. Мы и сейчас часто сравниваем глаза детей и животных с бусинами. Так исконное слово очи оказалось вытеснено в стилистический ряд возвышенной лексики, к церковнославянским заимствованиям. Стеклянная бусина с Балтики стала обозначать орган зрения, а греческое очи ушло в поэзию. Теперь у нас есть очи для романсов и глаза для похода к окулисту.



Шузы, флэты и хаеры: как английский стал молодёжным жаргоном

Заимствованные слова могут образовать и прямо противоположный пласт лексики – разговорный, подчеркнуто нелитературный. Такую функцию в русском языке 1960–1970-х гг. выполняли англицизмы, ставшие основой для целой системы молодежного жаргона: шузы (от shoes “обувь”), флэт (flat “квартира”), хаер (hair “волосы”), герла (от girl “девушка”) и т. д.

Эта манера изъясняться сразу же стала объектом шуток и пародий. В фильме “Джентльмены удачи” (1971) один из персонажей, начиная изучать английский, переводит слово девушка как чувиха – вместо girl: для него все эти английские слова воспринимаются как сленг другой среды и другого поколения, стилистически чуждый ему, всё равно что иностранный. Он не ошибся, по сути.

А британский писатель Энтони Берджесс в своём романе “Заводной апельсин”, прославившемся благодаря экранизации Стэнли Кубрика, вывернул русскую жаргонную систему наизнанку и заставил своих героев в футуристической Англии вставлять в речь русские слова, написанные латиницей: moloko, droog, devotchka, nozh, molodoy, koshka, brosay (т. е. бросай) и т. д. Сам этот язык в романе называется Nadsat (“Надцать”) – буквальный перевод английского teen, которое впоследствии вольготно устроится в русском языке в составе слова тинейджер.

Это изобретение Берджесса не случайно – за год до написания романа он побывал в Ленинграде, где, вероятно, вместе с литературным русским языком впитал и кое-что из нарождающегося сленга. Должно быть, носителю английского языка было очень забавно слышать, как привычные ему слова используются в чужом языке в качестве жаргона. Решение проделать то же с русским языком напрашивается просто само собой!

Правда, в отличие от русского жаргона на основе англицизмов, “Надцать” так и остался вымышленным языком литературных персонажей – реальные английские подростки на нём не заговорили. Не могу, конечно, поручиться, что не существует фан-клубов Берджесса, где этот язык используется, – используют же поклонники Толкиена вымышленные им эльфийские языки. Но в широкое бытовое употребление он не вошёл.


Морской жаргон: как англичане обходятся без магии, а мы нет

В русском языке есть и ещё одна “диаспора” иностранных слов, образовавшая особое сообщество: морской жаргон. Он состоит по преимуществу из английских и нидерландских заимствований (их не всегда можно различить по происхождению, так как лексически английский и нидерландский языки очень похожи, а при русской транслитерации фонетика искажается). Мы уже встречались с наиболее курьёзным примером морского жаргона в предыдущей главе – английское Ring the bell превратилось в Рынду бей, а слово рында оказалось переосмыслено как название колокола.

Однако большинство “морских” заимствований сохранили свой иностранный облик: штурвал (англ. steering wheel “рулевое колесо”, вероятно, смешанное с нидерландским stuur с тем же значением
71
71); клипер (англ. clipper, от clip “резать” – в том же значении, в котором мы употребляем слово рассекать); линь (англ. line “верёвка, рыболовная леска”) и т. д.

С этой подчёркнутой иностранностью морских терминов связан интересный феномен – морской жаргон обрёл своего рода эзотерическую сакральность, особенно в субкультуре советских детей. Всем, кто воспитан на детской литературе времен СССР, известно, что для её героев знать загадочные морские слова означало быть уже наполовину моряком. И чем раньше юный герой освоит морские термины, тем, говоря нынешним языком, круче. Вот характерный пример:

Помните раз и навсегда – в морском деле не было и не существует слово “верёвка”. На корабле есть в а н т ы, есть ф а л ы, есть ш к о т ы, есть канаты якорные и причальные. Самая обыкновенная верёвочка на корабле называется к о н е ц.
Но если вы в открытом море скажете “верёвка” – вас молча выбросят за борт, как безнадежно сухопутного человека.
(А. Н. Толстой, “Как ни в чем не бывало”, 1925)

Но недавно мне случилось прочесть в оригинале популярнейший среди советской детворы английский роман – “Остров сокровищ” Стивенсона. Чтение меня ошеломило. Нет, то, что переводы и оригиналы могут резко отличаться, для филолога не новость. Новостью оказалось то, что у англичан, обитателей морской державы, отсутствует такой пласт языка, как морской жаргон! Язык, на котором общаются мореплаватели в романе, совершенно прозрачен и лишён всякой эзотерики.

В самом деле, в английском языке нет кока, а есть cook – просто “повар” (этим словом называется и кухарка). Нет бимса, а есть beam “балка”. Нет топселя, а есть topsail “верхний парус”. И конечно, процитированное место из детского рассказа А. Н. Толстого озадачит английского переводчика до полного выноса мозга. Для англичан верёвка – она и есть верёвка, rope; а если потолще, то cable; а словом line, от которого происходит наше линь, английские домохозяйки называют верёвку для сушки белья. На английском корабле очень мало слов, которые не были бы интуитивно понятны домохозяйке.

А вот русскому языку зачем-то понадобился целый словарь особого жаргона, составленного из иностранных слов. Несложно догадаться, что появился он при Петре I, вместе с созданием российского флота. Но в петровское время русский язык был переполнен и другими заимствованиями, которые не задержались в нём, – мы не говорим, например, виктория, мы всё-таки предпочитаем слово победа. Ну что бы случилось, если бы кок стал поваром? Но, очевидно, мореплавание в России воспринимается как занятие для посвящённых, требующее особого магического языка. Англичанам же, которые полторы тысячи лет с морем на “ты”, не нужно доказывать свою причастность к эзотерическому таинству. У них море – это работа, а у нас – романтика. Или, как минимум, тайное знание.


Латынь и тиктаалик: как эскимосский стал научным

Напоследок стоит сказать и ещё об одном специализированном языковом пласте, собравшемся из заимствований. Он общий для всех языков, по крайней мере европейских. Речь идёт о языке научной терминологии, основой для которого стала латынь. Животным и растениям, как известно, принято давать латинские названия.

Когда создавались первые классификации живого мира – такими исследователями, как Карл Линней (1707–1778), – специального словаря науки ещё не было. Учёные просто писали все свои работы целиком на латыни, поскольку латынь считалась престижным языком античных мудрецов. Разумеется, древние римляне и не думали создавать язык научной терминологии для будущих поколений – они называли свинью sus, а овцу ovis в обычной повседневной речи. Но учёным требовались более подробные описания: например, Sus scrofa (“дикий кабан”; оба названия, родовое и видовое, означают “свинья”). Домашняя свинья, соответственно, получила название Sus scrofa domesticus.

Эта система наименований животных и растений оказалась чрезвычайно удобной. Когда демократизация науки привела к отказу от латыни и учёные стали публиковаться на национальных языках, от латинской системы названий не отказались (хотя, например, в России и существует параллельная система русских эквивалентов). Так латинские названия стали “научными”.

Новооткрытым животным и растениям, о которых римляне не знали, ещё во времена Линнея стали придумывать названия по латинскому образцу. Но вот беда – разнообразие живых организмов, современных и ископаемых, в мире оказалось так велико, что латинских названий для всех не хватает. Поэтому современный словарь названий видов включает заимствования из самых разных языков – даже эскимосского! Я не шучу: открытый в 2006 г. ископаемый предок наземных позвоночных получил название Tiktaalik, что на языке инуктитут (восточно-канадских эскимосов) означает “налим”. Разумеется, названия оформляются по образцу латинской грамматики, и тиктаалик получил видовое название с латинским окончанием – Tiktaalik roseae
72
72. Эскимосы, жившие в Арктике, и не подозревали, что их слово для рыбы станет международным научным термином. А теперь в палеонтологических статьях на всех языках мира пишут Tiktaalik, и никто не морщится.


Что мы узнали о социальных лифтах слов

Итак, обычное слово, попав в другой язык, может:

Стать возвышенным (власы, очи, врата).

Стать жаргонным (шузы, хаер, кок).

Стать учёным (Tiktaalik).

Поменять значение до полной неузнаваемости (глаза из стеклянных бус).

Раздвоиться или растроиться (Георгий, Юрий, Егор).

Вернуться на родину с иностранным паспортом (пистолет).

Быть разрезанным и склеенным самым фантастическим образом (автобус).

А ещё оно может подвергнуться операции по перемене пола. Ну, то есть рода. Это такая занимательная и непростая тема, что ей лучше посвятить отдельную главу.

Но главное, что мы поняли: слова – не просто набор букв. У них есть социальная жизнь, карьерные амбиции и иногда – невероятная судьба. Они могут быть иконописными власами и парикмахерскими волосами, петровскими штурвалами и фольклорными ворогами, латинскими Sus scrofa и эскимосскими Tiktaalik. И все они – часть нашего языка, который, кажется, никогда не устанет придумывать новые роли для старых слов.

Когда в следующий раз увидите рекламу шампуня, вспомните: волосы и власы – это одно и то же, но одно моют, а другое пишут на иконах. И это, пожалуй, самый яркий пример того, как язык распределяет социальные роли. Даже не имея министерства социальной защиты, он умудряется рассадить слова по разным этажам. И мы, носители, послушно следуем этим правилам, не задумываясь. Потому что язык – это не мы. Это мы – у него.