***

 Кофе: мужчина, женщина или нечто среднее?

Это не мое кофе, или Кто боится трансгендеров?

Пожалуй, самый скандальный случай родовой принадлежности иностранного слова в течение уже многих десятилетий – пресловутый кофе. Или всё же предисловутое? Слово кофе попало в крайне странную ситуацию. С одной стороны, средний род для него известен филологам давно: та же И. Б. Левонтина указывает на пример из творчества Марка Алданова (1886–1957)
73
73. С другой стороны, употребление его в среднем роде по-прежнему воспринимается как новомодное варварство – в штыки.

А почему, собственно, кофе должен быть мужского рода? В русском языке слова, оканчивающиеся на Е, обычно среднего рода – как исконные, так и заимствованные: поле, море, кашне, кафе… между прочим, кафе и значит “кофе” по-французски. Откуда же взялся мужской род? Когда в популярных очерках пытаются это объяснить, часто вспоминают о существовании формы кофий: мол, вначале говорили кофий, а потом слово изменилось, а мужской род остался. Вот утверждение, с небольшими вариациями кочующее по разным сайтам интернета:

К слову, еще задолго до появления первой стилистической грамматики русского языка, написанной Чернышевым, слово “кофе” однозначно определялось как имеющее мужской род. Так, в словарях русского языка оно начало появляться с 1762 г., и тогда чаще говорили не “кофе”, а “кофий” или “кофей”. Последние две формы без всяких сомнений имеют мужской род, и очевидно, что сегодняшний “кофе” наследует его от своих более ранних версий
74
74.

Или даже такое:

Считается, что заимствовали мы английский вариант слова coffee или голландский koffie. Последнее кажется наиболее верным, потому что русская транслитерация оказалась ближе к голландской. В нашей стране слово произносили, как кофей или кофий. Так и говорили: “Подайте, милейший, мне кофею чашечку!”
В соответствии с правилами русского языка слово отнесли к мужскому роду. С течением времени последняя буква отвалилась. Так и появилось в нашем языке слово “кофе”, которое имеет мужской род и не изменяется по падежам и числам
75
75.

Минуточку, что-то тут не так. Где в английском и нидерландском словах последняя буква, которая должна была отвалиться? Оба заканчиваются на Е. Получается, что её вначале приделали зачем-то, а потом оторвали? Для чего?

  Турецкое происхождение и французское влияние

Если обратиться к другим языкам, мы увидим, что второй слог этого слова – открытый, кончающийся на гласный: франц., исп. caf;, нем. Kaffee, итал. caff;, румынск. cafea. И конечно, в турецком, откуда это слово попало в другие языки – kahve. В родственном ему узбекском – qahva. Никакого *-ий* или *-ей* на конце. Стало быть, лишнюю букву (и звук) именно приделали. Причина для такой операции может быть только одна: слово уже было мужского рода, и для того, чтобы его склонять по русскому мужскому роду, понадобился дополнительный согласный – по образцу слов край, рай, улей. Возможно, сыграло роль также прилагательное кофейный, от которого мог образоваться кофей (в лингвистике это называется обратной деривацией). Однако сравним пару кофейный и желейный: никакого желея в русском языке нет, и слово желе отлично себя чувствует в среднем роде. В отличие от кофе.

Во французском языке слово caf; мужского рода – le caf;. Оно и не могло быть среднего рода, так как во французском есть только мужской род и женский (средний давным-давно отмер). Поэтому мужской род русского слова кофе естественнее всего объяснять французским влиянием. Если что и необъяснимо, так это английская огласовка на о, ведь в большинстве остальных европейских языков, с которыми контактировал русский в XVIII в., это слово пишется и произносится через а. При этом в английском почти все названия неодушевленных предметов – среднего рода. Межъязыковые влияния иногда бывают крайне причудливыми.

Колебания в XVIII веке: Карамзин пишет “мое кофе”

Как ни странно, поначалу слово кофе в русском языке всё же колебалось между мужским и средним родом, о чем свидетельствует Национальный корпус русского языка:

…наконец поднесено Посланнику кофе.
(Журнал “Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие”, январь – июнь 1755)

Если варится для детей особенно слабое кофе, то вред от оного состоит только в том, что он слабит без нужды желудок, как то делает всякий теплый и водяной напиток. ‹…› Но обыкновенное крепкое кофе, употребляемое взрослыми людьми, гораздо опаснейшие для детей имеет действия.
(“О воспитании и наставлении детей”, 1783)

Зато мы с италиянцем пьем в день чашек по десяти кофе, которое везде находили.
(Н. М. Карамзин, “Письма русского путешественника”, 1793)

Последний пример особенно замечателен – основоположника современного русского литературного языка никак невозможно упрекнуть в малограмотности. И всё-таки, как мы видим, автор “Бедной Лизы” и “Истории государства Российского” считал вполне возможным использовать слово кофе в среднем роде. Представьте себе: Карамзин, эталон литературной нормы, пишет “которое”. Если бы он жил сегодня, его бы заклевали в комментариях.

 Кофий: жертва социального статуса

Расхожее объяснение – дескать, раньше говорили кофей, и с тех пор остался мужской род, – тоже хромает. Если обратиться к уже упомянутому Национальному корпусу русского языка, то оказывается, что в промежутке между 1700 и 1800 г. форма кофей встречается всего 15 раз, кофий – 25 раз, тогда как форма кофе – 84 раза. То есть уже в XVIII в. преобладающим вариантом был кофе. В текстах XIX в. (их существенно больше) кофей встречается 514 раз, кофий – 93 раза, а вот кофе – 1593 раза!

Причём первый же взгляд на примеры слов кофей и кофий из XIX в. обнаруживает, что эти варианты используются в основном как стилистически сниженные, ассоциирующиеся с речью социальных низов или вульгарных малообразованных провинциалов. В последней четверти XIX в. произношение кофий даже закавычивают:

Она, в противность ханжушке-постнице, не откажется ни от рюмки доброй старой вишневки, ни от чашки “кофию”, если только угощение следует от солидной и “стоящей” компании.
(А. И. Куприн, “Киевские типы”, 1895–1897)

*К девочке, находящейся в услужении или даже в учении (а особенно в услужении), пока ей идет год одиннадцатый, двенадцатый, “посылают деревенского гостинца”, а у ней осведомляются: “нет ли у тебя кофию и сахару”. Хозяева или лавочник, у которого забирают для дома, дарит девочке фунт кофе, и она его посылает с детской радостью. Это – начало. Дома “кофий” пьют и шутят: “пропили Саньку”. Но чуть девочка подрастает (лет с 14-ти) – ей начинают уже кроме кофе напоминать, что “дома трудно” и что “нельзя ли тебе самой достать где-нибудь хоть на пашпорт” (“кофий” пойдет уже на всю жизнь).*
(Н. С. Лесков, “Пагубники”, 1885)

Обратим внимание: для самого Лескова кофе – кофе, слово кофий служит для передачи вульгарной деревенской речи, да ещё и в отвратительном контексте вовлечения девочек в проституцию. Мы привычно воспринимаем Лескова как автора орнаментальной, сказовой, балагурской прозы, густо пересыпанной “народным” языком, однако Лесков был мастером стилистического чутья и умел, когда это нужно, дистанцироваться от своих персонажей. Его родным языком был всё-таки литературный русский.

Итак, вариант кофе был основным с самого начала, а кофей и особенно кофий перестали быть литературной нормой ещё к концу позапрошлого века и воспринимались как вульгарные. (Кажется, один из немногих авторов второй половины XIX в., употреблявший форму кофей без иронии, – Лев Толстой в “Анне Карениной”.) Так что теория, будто мужским родом нынешнее слово кофе обязано форме кофий, не подтверждается.

Документ 1665 года: кафе среднего рода

Более того, похоже, что впервые слово кофе было употреблено в русском языке именно в среднем роде. Около 1895 г. антиквар Ф. Л. Герман опубликовал любопытный документ – список рекомендаций английского врача Самюэля Коллинза царю Алексею Михайловичу от 20 января 1665 г. Широкую известность получил следующий пассаж из него, с многочисленными сокращениями и вариациями разлетевшийся по научно-популярной литературе:

Изряднее ко отонченiю приспособляетъ вареное кафе, персянемъ и туркомъ знаемое и обычайное посл; об;д;, вареное чаге листу ханского [так в тексте; у последующих авторов исправлено на “хинского”. – М. Е.] но св;жа изрядное есть лекарство против надменiй, насмарков и главобол;нiй
76
76.

К сожалению, следы этого уникального документа с тех пор затерялись. Он ни разу не переиздавался и отсутствует в Национальном корпусе русского языка. Если это не мистификация, то перед нами самый ранний пример употребления слова кофе в русском языке, пусть и в несколько непривычной форме – кафе (хотя общепит вовсе не подразумевается), причём в явном среднем роде.


 Социальный престиж: почему кофе — мужчина, а какао — средний?

Почему общественное мнение так настаивает на мужском роде слова кофе – загадка, учитывая, что большинство несклоняемых заимствований на *-о* и *-е* благополучно приняло средний род: суфле, пальто, метро и пр. Более того, у кофе имеется двойник – какао. Возможно, в школе вы обратили внимание на то, что у Тургенева в романе “Отцы и дети” Павел Петрович Кирсанов говорит “мой какао”. Но уже для наших бабушек какао было среднего рода, и никому не приходит в голову упрекнуть человека, говорящего “мое какао”, в безграмотности.

Возможно, дело в ореоле социального престижа и элитарности, которым обладает в России кофе. Принадлежность к элите должна маркироваться особым языком, которым не владеет “плебс”, – в частности, “правильным” произношением иностранных слов, обозначающих предметы статусного быта (в том числе кофе).

Замечу, что далеко не во всех культурах кофе воспринимается как изысканный напиток. У немцев, например, социальным престижем ещё недавно наделялся чай, а кофе считался напитком деревенщин
77
77. Впрочем, что собой представлял “кофе”, который пили немецкие крестьяне, можно узнать из переведённого в советское время романа Э. Штритматтера “Лавка”: использовался для этих целей обжаренный ячмень, к которому более зажиточные могли добавлять немного настоящего кофе. Так что если бы в Германии разгорался спор о роде слова Kaffee, его бы, скорее всего, давно признали средним, потому что пить das Kaffee было бы менее престижно, чем der Tee. Но у немцев Kaffee – мужского рода, и они не парятся.

Подтверждением тому, что мужской род слова кофе связан с идеей социального престижа, служат многочисленные современные шутки на тему того, что род зависит от качества – плохой кофе в среднем роде называть можно. Правда, здесь также вступает в игру имплицитно подразумеваемое слово говно с его средним родом. Интернет-фольклор гласит: “Мой кофе – мужского рода, потому что он хороший. А это – моё кофе, потому что оно уже остыло и вообще жидкое”.


Гендерные приключения слов в других языках

Баталии вокруг слова кофе – курьёз гендерной чувствительности, который практически не имеет аналогов. В большинстве случаев языку всё равно, какого рода заимствованные названия неодушевленных предметов, лишь бы носителям языка было удобно ими пользоваться. Мы, например, употребляем слово клипер в мужском роде, поскольку оно оканчивается на твёрдый согласный, хотя в английском языке, откуда оно заимствовано, любой корабль женского рода. Англичане говорят she о корабле, а русские – он. Корабль сменил пол при переезде.

Примеры из французского, такие как пальто, табло уже приводились выше. Напротив, достаточно обширный класс французских заимствований типа суп, салат, пляж обрёл в русском языке мужской род, хотя французские слова soupe, salade, plage – женского рода. Это отразилось в болгарском, где соответствующие французские заимствования выглядят как супа, салата, пляжа. Почему-то для болгар женский род этих слов оказался настолько важным, что они даже нарастили окончание *-а*, тогда как русский язык смены рода не заметил. Болгары смотрят на суп и говорят: “Она супа”. А русские: “Он суп”. И оба правы.

С другой стороны, французские слова на -ette обычно сохраняют в русском языке женский род, наращивая окончание *-а* (котлета), а чаще всего и суффикс *-к-*: кокетка, каскетка, кушетка. Хотя конечное *-е* в соответствующих французских словах тоже не произносится. Французская cocotte стала русской кокеткой, и никто не спорит.

А вот итальянские заимствования ведут себя иначе. Пицца – женского рода (как и в итальянском), а эспрессо – мужского (как и в итальянском). Но лазанья – женского, а ризотто – среднего, хотя в итальянском risotto – мужского. Русский язык посмотрел на ризотто, увидел окончание *-о* и сказал: “Ты будешь средним родом. Как метро”. Итальянцы бы обиделись, но они не в курсе.


Русская родовая система: сложнее, чем кажется

Почему так происходит и чем это обусловлено? На этот вопрос крайне сложно ответить. Дело в том, что идея рода в русском языке довольно запутанна. С одной стороны, у нас есть род как грамматическая характеристика – существительные 2-го склонения (или, как его называют лингвисты, о-склонения), оканчивающиеся на согласный, всегда относятся к мужскому роду, даже неодушевленные предметы, не имеющие половых признаков. Это означает не более чем способ склонения: зная, например, что стол мужского рода, мы выводим родительный падеж: в единственном числе – стола, во множественном – столов.

Но в русском языке есть и другой род – семантический. Например, слова 1-го склонения дедушка и воевода грамматически ничем не отличаются от слов бабушка и балерина. Они так же склоняются и так же образуют множественное число. Они причисляются к мужскому роду и согласуются с прилагательными мужского рода (старенький дедушка) только потому, что обозначают лиц мужского пола.

Некоторые слова 1-го склонения обозначают любого человека независимо от пола, и такие принято относить к общему роду: сирота, задира, растяпа, бедняжка. Не премину отметить необычное поведение слова умница: у него есть как бы мужское соответствие умник, но эти слова не образуют гендерную пару! Умница – не феминитив от умника! Слово умница относится к человеку любого пола, когда мы хотим его похвалить, а вот слово умник – пейоративное, выражающее сарказм: “Ну ты умник!”. Название передачи “Умники и умницы”, притворявшееся, будто различие между этими словами чисто родовое, так и осталось единичным казусом.

 Как заимствования выбирают род: системный хаос

Это длинное отступление понадобилось для того, чтобы показать, что в русском языке с категорией рода дело обстоит несколько сложнее, чем кажется на первый взгляд. Употребляя исконные слова, мы используем категорию рода интуитивно, ориентируясь то на грамматику, то на семантику, или же на то и другое вместе, в зависимости от ситуации. Однако заимствования часто не совпадают с нашими интуитивными представлениями и ввергают нас в ступор.

Самый простой случай – несклоняемые существительные, обозначающие категории людей: атташе, протеже, инженю. Их род по определению может быть только семантическим: атташе и протеже будут общего рода, в зависимости от того, какого пола конкретный человек (хотя атташе ещё недавно мыслился преимущественно в мужском роде, но это тоже вопрос семантики), а инженю – женского, поскольку обозначает женское ролевое амплуа. Так-так, минуточку… амплуа – среднего рода. Как пальто и бюро, несмотря на букву *-а* в конце. Почему? А потому что означает не самого человека, а некоторую функцию.

Несклоняемые заимствования, обозначающие неодушевленные предметы, как уже говорилось, имеют стойкую тенденцию переходить в русском языке в средний род – даже если они не оканчиваются на *-е* или *-о*, как русские слова среднего рода. Например:

шоссе, кашне, пенсне, турне, драже, фойе, карате, макраме, желе, реле, фуэте, канапе, кафе, шале, бланманже, суфле, купе, пюре, ателье, портмоне, досье, кабаре, каре (а также слова, в русской транслитерации кончающиеся на э: алоэ, каноэ);
какао, метро, пальто, бюро, кимоно, кино, бистро, табло, ризотто, трюмо, эскимо, танго, депо, авокадо, радио, манто, плато, пианино, фортепьяно, кашпо, казино, лото, домино, лассо, трико, видео, контральто;

– но также:

виски, мартини
78
78, харакири, регби, сари, жюри, такси, ралли, алиби, ассорти, пари; хокку, рагу, азу, шоу, барбекю, интервью, меню, рандеву.

Что ещё “хуже”, даже слова с исходом на *-а* оказываются несклоняемыми и принимают средний род, если потенциальный косвенный падеж противоречит нормам благозвучия русского языка. Это случается: 1) с односложными словами типа бра, па; 2) со словами, в которых перед конечным *-а* отсутствует йотация – уже названное амплуа, фейхоа, боа. А вот слово антраша, например, могло бы принять женский род и склоняться как анаша, но втянулось в орбиту общего правила “как поступать с французскими заимствованиями, кончающимися на гласный”.


 Исключения и звери: кенгуру и колибри

Есть, конечно, исключения: жалюзи мыслятся во множественном числе, как и различные роды штанов наподобие галифе, и здесь уже влияет семантика; слово пенальти мужского рода, а авеню женского (из-за русских синонимов: удар и улица). Но в целом названия неодушевленных предметов склоняются к среднему роду.

По-иному ведут себя названия животных: о млекопитающих мы свободно можем сказать этот кенгуру и эта кенгуру, этот шимпанзе и эта шимпанзе в зависимости от биологического пола животного. Названия птиц более условны: какаду и эму мужского рода, видимо, по аналогии со словами попугай и страус (ср. уточняющие попугай какаду, страус эму), а вот колибри, если верить словарной норме, женского рода
79
79. Не очень ясно почему: то ли по роду слова птица, то ли потому, что миниатюрные размеры и красота птички ассоциируются с феминностью. В современном русском языке среди названий животных в принципе нет среднего рода: мы обязательно приписываем животному мужской или женский род, даже если оно гермафродит (улитка) или если грамматический род не совпадает с реальным полом (выдра может быть и самцом). Среднего рода могут быть только устаревшие и диалектные названия детенышей (теля).

У пуристов нет шансов

Итак, несклоняемые заимствования в русском языке, если они обозначают неодушевленные предметы, а не животных или людей, тяготеют к среднему роду. Кофе, конечно, принадлежит именно к этой категории, и, скорее всего, у пуристов нет шансов победить в этой борьбе.

Язык уже давно проголосовал ногами (или, точнее, окончаниями). В разговорной речи моё кофе звучит всё чаще, даже в приличных заведениях. Словари постепенно сдают позиции: во многих современных изданиях кофе уже значится как допустимый вариант в среднем роде. И пуристы, которые до сих пор поправляют: “Он же, он!”, напоминают тех, кто в начале XX века доказывал, что метро должно быть мужского рода, потому что метрополитен. Сейчас никто не скажет “широкий метро”. И никто не умер. И с кофе будет то же самое.

В конце концов, если пальто – среднего рода, кафе – среднего рода, какао – среднего рода, а кофе – мужского, то это не гендерная дисфория, а просто историческая случайность. И случайность эту язык рано или поздно исправит. А пуристы будут говорить “кофий” и склонять его по всем падежам в своём уютном углу, как герои Лескова, которые пили “кофий” и шутили про “пропили Саньку”.

Так что, когда в следующий раз кто-то скажет вам “кофе оно”, не спешите поправлять. Может быть, этот человек просто говорит как Карамзин. А вы против Карамзина?