Чак Норрис

«Улыбчивый рыжий в шляпе»

Мне никогда не нравились эти боевики.
 С Брюсом Ли, Чаком Норрисом, со всей этой мешаниной из карате, тхэквондо и голливудской пафосной мускулатуры.
 Если я оказывался в одном помещении, где на экране кто-то размахивал ногами под синтезаторный саундтрек, я либо зевал, либо с откровенным любопытством разглядывал зрителей.
Их восхищённые лица казались мне загадкой, почти уродливой в своей восторженной пустоте.
Я думал: как можно находить что-то живое в этом дерьме?

Наверное, я был не прав.
Наверное, я просто ничего не понимал в кинематографическом искусстве с элементами единоборств.
Возможно, у меня был врождённый дефект восприятия.

Я с детства рос странноватым.
 В моей комнате стоял аквариум с рыбками, которые бесшумно двигались в зелёной воде, и я подолгу смотрел на них, прячась от мира.
Ещё у меня жил щегол в клетке, которого я выпустил на волю.
 Я собирал значки — маленькие металлические кружочки с эмблемами городов и заводов,спортивных клубов — словно пытался удержать хоть что-то в ладони.
И я был труслив до невозможности.
 До той самой трусости, которая заставила меня пойти сначала в самбо, потом в дзюдо, а потом в бокс.
Парадокс, но именно из-за страха я добился в боксе каких-то успехов. Несколько лет в юности я выходил на ринг, и каждый раз мой страх был сильнее противника.
 Я бил не потому, что был смелым.
 Я бил, потому что боялся ещё сильнее.

Так что о боевиках я знал не понаслышке. И всё равно — они не цепляли.
Чак Норрис для меня был не героем, а всего лишь улыбчивым рыжим в шляпе. Картонка, приклеенная к чужой жизни.

И всё же, когда я услышал новость о его смерти, мне вдруг взгрустнулось.

Потому что из-за Чака Норриса мне однажды пришлось рамсить и драться.
В тюрьме.
А это — не экранное кино, там поединки без монтажа, и синтезаторы не играют.

Сидят там, как известно, по большей части идиоты и мудаки.
 К их числу я и сам отчасти принадлежал. Дело было в Воронеже, в транзитной хате. Место, где люди задерживаются на несколько дней, недель, месяцев, а понятия остаются навсегда.
И вот я, по глупости или по той самой странноватости, повесил плакат с шерифом Чаком Норрисом прямо над умывальником.
Других плакатов не было.
Мне просто хотелось, чтобы над раковиной висело что-то, кроме мокрых стен и чужого раздражения.

Я не предполагал, что это вызовет протест. Но у каждого из нас своя оптика.

Один из «блатных» — с лицом, которое уже давно ничего не выражало, кроме готовности к конфликту, — подходит и спрашивает:
— Ты зачем этого «мусора» здесь прилепил?

Я сначала попытался объяснить.
Что это просто постер.
 Что это образ из фильма, что он не настоящий полицейский, что Чак — вообще-то мастер восточных единоборств, а шериф — это роль.
 Но чем больше я объяснял, тем теснее становилась хата.
 Слова тут не в цене.

Тогда я сказал то, что думал на самом деле:
— А вообще, чем на ваши недовольные хари смотреть, лучше я буду видеть этого улыбчивого рыжего в шляпе.

Дальше была драка.
 Не киношная.
Без хореографии.
Я даже, кажется, дал по ушам тому тупорылому  — или мне просто повезло, что вмешались другие.
 Но плакат остался висеть.
 И каждый раз, наклоняясь над умывальником, я смотрел на улыбчивого рыжего, а не на тех, кто стоял за спиной.

Теперь, спустя годы, я думаю: а ведь Чак Норрис оказался единственным, кто меня в той хате не предал.
И не потому, что был крутым.
А потому что был просто картинкой.
Но иногда картинка — это всё, что у тебя есть.

Наверное, я так и не научился понимать боевики.
 Но я научился понимать кое-что другое: страх не лечится зрелищем чужой силы.
Он лечится тем, что ты сам однажды вешаешь плакат над умывальником и готов за него ответить.

И если уж грустить о Чака Норрисе, то не о нём самом.
А о том времени, о Воронеже, о том молодом себе — трусливом, странноватом парне, который среди всей этой дури сумел разглядеть только одну правду: рыжий в шляпе лучше, чем недовольные хари.

Потому что хотя бы он улыбался.