***

  Короли-иностранцы: как скандинавы подарили нам имена

Короли – законодатели мод

В истории нередки случаи, когда иностранное имя поначалу закреплялось в королевской династии, а потом распространялось в народе. Монархи чаще, чем кто-либо, связаны родственными и брачными узами с другими странами, а иногда и сами иностранцы по происхождению.

Привычные нам имена Игорь, Ольга, Олег, Глеб вошли в обиход благодаря первым древнерусским князьям, имевшим скандинавские корни: Игорь – это скандинавское Ingvarr, Олег – Helgi, Ольга – Helga, Глеб – Gu;leifr
99
99. В наше время кое-кому кажется, будто признавать факт иностранного происхождения первых князей – непатриотично. Но, как уже говорилось, Средневековье не знало идей крови и почвы, даже национальное самосознание как явление стало формироваться только в эпоху Возрождения.

Напротив, в Средневековье престижным считалось как раз иностранное, “заморское” в буквальном смысле слова происхождение основателя династии. Так, древнеанглийская поэма “Беовульф” (не позднее XI в.) упоминает, что Скильд Скевинг, основатель легендарной династии Скильдингов, или, на скандинавский лад, Скьольдунгов, был найденышем – его принесло по морю в лодке. Согласно другой версии, в лодке нашли его предка Скева, который, вероятно, изначально был земледельческим божеством, – его имя на древнеанглийском означало “сноп” (по-английски и сейчас сноп – sheaf).

История Скева проясняет, почему приход будущего правителя “из-за моря” в Средневековье оценивался положительно: такой пришелец считался посланцем богов, ведь “за морем” в средневековых представлениях лежали иные, потусторонние миры. Даже с развитием мореплавания и распространением христианства это представление не исчезло и бытовало ещё много веков, пока не наступила эпоха Великих географических открытий. Потому в “Повести временных лет” славяне и посылают “за море” приглашение варягам княжить. “Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами” – и это звучало не как унижение, а как приглашение божественных посланцев.

Рюрик, который не прижился: почему имя основателя династии осталось редким

Игори, Олеги, Ольги и Глебы теперь нам привычны, эти имена вполне обрусели, а вот Рюриков что-то не видно, это имя если и встречается, то как редкий курьёз: два наиболее известных Рюрика, у которых это было настоящее имя, а не псевдоним, – лингвист Р. К. Миньяр-Белоручев и орнитолог Р. Л. Бёме – родились в 1920-е гг., период самых бурных и эксцентрических экспериментов с именами в истории России.

Похоже, и в исторической династии Рюриковичей имя основателя особой популярностью не пользовалось – князей с этим именем очень мало. Почему судьба этого имени сложилась иначе, чем судьбы остальных русских имён скандинавского происхождения? Вероятно, дело в благозвучии: всё-таки сочетание звуков рюр не самое удобопроизносимое для носителей русского языка, в котором таких звуковых комбинаций исконно нет. Попробуйте сказать “Рюрик Рюрикович” три раза подряд – язык заплетётся. А вот “Игорь Игоревич” – звучит, как марш. Язык любит удобство. Имя основателя династии оказалось слишком сложным для повседневного использования. Так что Рюрики остались в летописях, а Игори пошли гулять по Руси.


Магнус: как переводческая ошибка скальда подарила Скандинавии имя

Подобный процесс – когда заимствованное имя сначала возникает в правящей династии, а потом распространяется среди более широких слоёв населения, – происходил и у самих скандинавов. Многие современные шведы носят имя Магнус, и оно воспринимается как типично шведское. Но по происхождению оно латинское, от прилагательного magnus “великий”, и у него есть точная дата рождения – 1024 г.

В этом году Альфхильда, англосаксонская наложница норвежского короля Олафа, тогда ещё не Святого, родила от него ребенка. Будь младенец рождён в законном браке, он получил бы одно из династических имён предков, но внебрачным детям могли давать необычные имена. А малыш к тому же очутился в экстремальной ситуации – возникли опасения, что он не выживет. В Средневековье это означало, что надо срочно крестить. Король в это время спал.

Опасаясь королевского гнева, скальд Сигват не стал его будить, решил провести крещение сам и в качестве крестного отца ребенка выбрал ему имя. Видимо, он решил щегольнуть учёностью и вспомнил об императоре Карле Великом – по-латыни Carolus Magnus. Вот только знание латыни у королевского скальда оказалось несколько, хм, поверхностным, и он принял слово Magnus за второе имя. Так ребенок и стал Магнусом.

Король Олаф поначалу был несколько шокирован таким самоуправством, но Сигвату удалось убедить его в правильности своего поступка. Эту историю сохранил для нас Снорри Стурлусон в своём “Круге Земном” – собрании саг о королях, записанном в XIII в. Представьте себе эту сцену: скальд, который должен был слагать хвалебные песни, вдруг становится крестным отцом королевского сына и называет его в честь латинского прилагательного. И это сходит ему с рук!

Много лет спустя внебрачный королевский сын, обязанный своим именем переводческому ляпу, в силу исторических превратностей взошёл на престол и стал королём Магнусом Добрым. С этого времени имя Магнус стало чрезвычайно популярным в королевских династиях Норвегии, Дании и Швеции (на самом деле короны и территории этих стран в течение веков многократно то соединялись в разных комбинациях, то разделялись, так что говорить о “Норвегии, Швеции и Дании” до XIX в. можно лишь условно, но не будем утомлять читателя подробностями средневековой геополитики). А впоследствии оно вошло в обиход и у рядового населения.

Так что Магнус — это имя, которое родилось из ошибки, выросло на королевском троне, а теперь его носят шведские инженеры и датские футболисты. И никто не помнит, что когда-то оно было просто латинским прилагательным, которое скальд принял за имя.


 Сванте: как славянский князь стал шведским Малышом

А вот ещё одна замечательная история подобного заимствования имени, тоже в Скандинавии, только в более позднее время. Трудно найти жителя России, который не читал бы в детстве “Малыша и Карлсона” Астрид Линдгрен. А все ли помнят, как на самом деле зовут Малыша? Его полное имя упоминается в книге всего один раз: Сванте Свантесон.

Как ни удивительно, это имя, которое русскому слуху кажется типично шведским, на самом деле славянского происхождения. Малыш – тёзка нашего Святополка. Только Святополк, давший это имя множеству шведских мальчиков, происходил не из Древней Руси, то есть не из восточных славян, а из Поморья, балтийского региона, где в Средневековье жили западные славяне. В западнославянских языках и в наше время сохраняются носовые звуки. Поэтому имя Святополк латиницей записывалось как Svantepolk. Сокращённо – Svante.

Отцом этого Святополка был Кнут, герцог Ревельский, внебрачный сын датского короля Вальдемара II
100
100. Общая закономерность: там, где в родословную затесались незаконнорожденные, туда заимствованные имена проникают гораздо легче. О матери неизвестно почти ничего, кроме того, что она была славянкой. Подпорченная родословная не помешала Святополку-Свантеполку занимать довольно высокое общественное положение и жениться на родственнице шведских королей. Он умер в 1310 г., а имя осталось в шведской традиции и дожило до наших дней.

Среди прочих его получили знаменитый химик Сванте Аррениус (1859–1927) и наш любимый герой книги Астрид Линдгрен. Судя по тому, что и фамилия Малыша – Свантесон, его предки тоже носили это имя. Так славянский князь Святополк, о котором русские летописи отзываются не слишком хорошо (помните “окаянного”?), стал символом шведского детства. И Малыш, который просил у папы собаку, на самом деле носил имя своего далёкого славянского предка. Мир тесен.


Путь без святости: как имена приживаются без церкви

Обратим внимание, что ни Магнус Добрый, ни Сванте Кнутссон не были канонизированы как святые и не имели особых заслуг перед церковью, а наши князья Игорь и Олег даже не были христианами. Их имена получили популярность потому, что стали восприниматься как престижные, связанные сначала с родословной монаршего дома, а в новейшее время – с национальной историей. Это чисто светский путь заимствования имён.

В других языках тоже есть такие примеры:

В Англии имя Генри (Henry) стало популярным благодаря королям нормандской династии (Генрих I, II и т.д.). А по происхождению это имя германское (Heimrich — “владыка дома”). Англичане взяли его у норманнов, норманны — у франков, франки — у древних германцев. Имя путешествовало, как король, и в конце концов стало “своим”.

Во Франции имя Луи (Louis) стало королевским благодаря Людовику IX Святому, но его носило ещё множество королей до него, и все они были потомками Хлодвига (Chlodowig), чьё имя было германским. Так германский вождь дал имя французским королям, а потом и всему французскому народу.

В Испании имя Фернандо (Fernando) пришло с вестготами (германское Ferdinand — “смелый в пути”), стало королевским, и теперь его носят миллионы испанцев. А венгерские Ференцы — это тот же корень, но через другую дорогу.


Революция и имена: Камиль, Спартак и Гракх

С некоторых пор необязательно быть в родстве с княжеской или королевской династией, чтобы поучаствовать в большой политике, которая отражается на заимствованиях имён. Французы в эпоху Великой французской революции опробовали использование древнеримских имён. Такие экстремальные варианты, как Гракх Бабеф (Gracchus Babeuf), 1760–1797, настоящее имя Франсуа-Ноэль Бабеф), конечно, не прижились. А вот имя Камиль (Camille, из римского Camillus) пришлось как нельзя кстати и теперь воспринимается как заурядное французское имя.

К примеру, художник Камиль Коро, предтеча импрессионизма, родился как раз в годы Первой республики – в 1796 г., так что его имя тогда было знаком родительских симпатий к новой власти. Сейчас же революционные ассоциации стерлись, и оно звучит совершенно нейтрально. Французская Камиль (женский вариант) — это примерно то же, что русская Камилла. Никто уже не вспоминает римского военачальника, который осаждал город Вейи.

В Советском Союзе XX в. римские имена особого энтузиазма не вызывали – более-менее обиходным стало только имя Спартак (не знаю, надо ли напоминать современному читателю, что так звали руководителя восстания гладиаторов в 73–71 гг. до н. э.). Самый знаменитый его носитель – актер Спартак Мишулин (1926–2005). По забавному совпадению он играл в театре Карлсона, то есть история в некотором роде столкнула на одной сцене Святополка и Спартака. Шведский Малыш и римский гладиатор встретились в советском театре. И это было прекрасно.


Советская мода: Карл, Клара и Эрнст

Гораздо более востребованными оказались имена зарубежных идеологов и исторических деятелей более недавнего времени: Карл (в честь Карла Маркса), Клара (в честь Клары Цеткин), Роза (в честь Розы Люксембург), Эрнст (в честь Эрнста Тельмана). До революции такие имена носили обрусевшие немцы, но в советское время они неожиданно обрели популярность среди народов союзных республик, что порождало такие фантастические сочетания, как Карл Молдахметович Байпаков (я не шучу, это реальное имя казахского археолога, умершего совсем недавно).

Насколько эти имена были распространены среди этнических русских, не очень понятно. История советской ономастики ещё недостаточно изучена, литература на эту тему чаще всего ограничивается анекдотами о курьезах имянаречения 1920–1930-х гг., и неясно даже, достоверны ли эти сведения – существовали ли такие имена, или они выдуманы фельетонистами того времени. Однако, например, про имя Жанна в честь Жанны д’Арк можно совершенно точно сказать, что оно стало “своим” и в русском быту, и у других народов бывшего СССР, и давно уже не воспринимается как идеологизированное: своеобразным свидетельством этого служит песня Владимира Преснякова – младшего “Стюардесса по имени Жанна”, ставшая хитом в 1994 г. Орлеанская дева, которая сожгла на костре, стала стюардессой, которая улетела в небо.



 Ленин в Латинской Америке: когда фамилия становится именем

Ну и самый диковинный пример идеологического заимствования имени политического лидера – случай, когда именем оказалась… фамилия. Почему-то жителям латиноамериканских стран во второй половине XX века полюбилось имя Ленин. В наши дни живут и здравствуют американский боксер Ленин Арройо, уроженец Коста-Рики; 46-й президент Эквадора Ленин Морено; венесуэльский правовед Али Ленин Агилера и многие другие.

На самом-то деле превращение фамилии в имя известно и в отечественной практике: в СССР татарские Мураты становились Маратами в честь Ж.-П. Марата, деятеля Великой французской революции. Но в этом случае традиционное имя переосмыслялось как идеологическое, тем более что варьирование гласных в тюркских языках давало такую возможность. Всё-таки не Ленин…

А вот в Латинской Америке Ленин прижился. Представьте себе: эквадорец по имени Ленин Морено становится президентом страны. Его оппоненты кричат: “Вы — коммунист!” А он отвечает: “Нет, я просто Ленин. Как Джон или Педро. Это имя”. И это работает.

В других языках тоже бывало, что фамилии становились именами, но редко с таким идеологическим подтекстом:

В английском Мерсер (Mercer) — это изначально фамилия (“торговец”), потом стало именем.

В немецком Хорст (Horst) — это изначально германское имя, но в XX веке стало ассоциироваться с нацистской элитой (Хорст Вессель), и теперь его носят с осторожностью.

В испанском Эмилиано (Emiliano) — это имя, но Сапата (Zapata) — фамилия, которая стала именем в честь революционера. Латинская Америка любит превращать фамилии героев в имена.



 Политические имена: жест лояльности или надежда на славу?

Такие политизированные заимствования имён в новейшую эпоху работают немного иначе, чем традиционный обычай давать имена в честь представителей королевских династий. Нарекая ребёнка королевским именем, родители обычно надеются таким образом обеспечить ему долю славы и престижа, связанных с этой исторической фигурой. Тогда как использование имён типа Спартак, Клара или Lenin – это жест идеологической лояльности.

Но со временем этот жест забывается. Сейчас никто не называет сына Клара (хотя в 1920-е такое бывало), а вот Жанна живёт своей жизнью. Спартак стал футбольным клубом, а потом и именем актёра. Ленин в Эквадоре — это просто имя, которое родители дали сыну, потому что оно звучало красиво и необычно. Идеология уходит, а имя остаётся.


 Литература и мода: почему армяне полюбили Шекспира

Конечно, в заимствовании имён играет роль и множество других причин – и межэтнические браки, и художественная литература (так, армянам почему-то полюбились имена шекспировских персонажей – Гамлет, Лаэрт, Джульетта), и просто мода.

Например, ни с того ни с сего коренные русские вдруг начинают называть детей Робертами; мы с детства привыкли слышать “поэт Роберт Рождественский”, и нам это сочетание не кажется нелепым, а вот Анна Ахматова от него морщилась: “английское имя при поповской фамилии”
101
101. Но Ахматова была строга, а язык — терпим. Теперь Роберт — это нормальное русское имя, и никто не удивляется.

В других языках тоже есть такие литературные заимствования:

В английском Венди (Wendy) — это имя, придуманное Дж. М. Барри для “Питера Пэна”. До этого его не существовало. Теперь это одно из самых популярных женских имён в англоязычном мире.

В немецком Флориан (Florian) — это имя святого, но популяризировал его романтизм.

В испанском Альма (Alma) — это имя, которое стало популярным после того, как его использовал писатель-романтик. До этого это было просто испанское слово “душа”.


Почему заимствованные имена — это не как другие слова

Об именах можно рассказывать до бесконечности, но тема нашей книги всё-таки не происхождение имён, а природа и механизмы заимствований. Не станем отвлекаться и на обсуждение заимствованных фамилий – ведь фамилии чаще всего происходят от имён.

Так в чем же главное отличие заимствованных имён от других заимствованных слов? В том, что заимствование имён всегда происходит сознательно, волей конкретных людей. Когда ребёнку дают имя, не вписывающееся в прежнюю традицию, это всегда в той или иной степени жест, попытка выделить его, некое послание общественности.

Иногда выбор оказывается неудачным: например, русские дети, названные в 1920-е гг. Адольфами, очутились в скверном положении после 1933 г. Моя бабушка вспоминала одного такого Адольфа, которому пришлось срочно переименоваться в Алика. Имя, которое родители дали в честь шведского короля (или, может быть, в честь кого-то ещё), стало проклятием. Такова сила контекста.

Однако, как ни парадоксально, для того чтобы заимствованное имя прижилось в ономастиконе и не осталось единичным курьёзом, нужно, чтобы его коммуникативная нагрузка хотя бы отчасти стёрлась, и рано или поздно это происходит со многими заимствованиями. Предельный случай такого стирания – христианские имена типа Пётр (Peter, Pier(re) и т. д.), которые атеисты, без лишних раздумий, дают своим детям. Имя потеряло связь со святым, но осталось именем.


 Имя не имеет значения, или Почему Dick не смущает англичан

В начале этой главы говорилось о том, что имена не обладают никаким собственным значением, кроме указания, что вы имеете дело с этим человеком, а не с другим. Это достаточно легко продемонстрировать: например, английское слово dick имеет непристойное значение, однако никого не смущает деловое письмо, подписанное именем Dick (и в наше время оно может быть не только уменьшительным от Richard, но и вполне официальным). Представьте себе: начальника зовут Dick, и он подписывает приказы, и никто не хихикает. Потому что имя — это имя, а слово — это слово.

Заимствованные имена – замечательное опровержение идеи, что из-за невозможности назвать предметы вроде фрака или компьютера на родном языке иностранным словам выдаётся въездная виза. Такой “визы” не существует. Заимствования происходят потому, что люди в силу своей социальной природы общаются между собой, а языки стремятся к этому общению приспособиться – ведь они служат его средством. И чаще всего это происходит помимо воли отдельных людей и даже целых групп людей.

Личные имена – исключение, только подтверждающее правило: даже имя не так просто ввести в обиход, не получилось же в России с Рюриками. Имя само по себе – не способ коммуникации, а лишь повод к ней. И для того чтобы оно стало частью языка, нужны не политические декреты, а годы, десятилетия, века живого употребления. Когда имя перестаёт быть иностранным и становится своим, оно может означать всё что угодно. Или ничего. Как Dick.


 Что мы узнали о королевских модах на имена

Итак, короли и политики задают моду на имена, но приживаются эти имена только тогда, когда перестают быть “королевскими” и становятся просто именами:

Скандинавские князья подарили Руси Игорей, Олегов, Ольг и Глебов, но Рюрик остался редким — язык не принял.

Латинское прилагательное стало скандинавским Магнусом благодаря ошибке скальда и королевскому трону.

Славянский Святополк стал шведским Сванте благодаря внебрачному сыну датского короля и его славянской жене.

Революционеры подарили миру Камилей, Спартаков и Клар, но только Камиль и Жанна стали “своими” без идеологии.

Латинская Америка сделала из фамилии Ленин имя, а из Ленин — президента Эквадора.

Литература подарила нам Венди, Гамлетов и Джульетт.

И всё это — потому что люди называют детей в честь тех, кого они считают важными. А потом эти дети вырастают и становятся важными сами. И их имена продолжают путешествовать.

Когда в следующий раз встретите шведа по имени Сванте, вспомните: он тезка нашего Святополка Окаянного, который когда-то был славянским князем, а потом стал шведским Малышом. А когда встретите Магнуса — вспомните, что его имя родилось из ошибки скальда, который не знал латыни. А Игорь — это скандинав, который приплыл на Русь, а потом стал русским. И все они — часть одной большой истории, где имена путешествуют, меняются, обрастают новыми смыслами и теряют старые. И это прекрасно.