Мои детство и юность Порхов 1950-1954

         В связи с тем, что из п. Павы до Порхова не было какого-либо транспорта, мать повела нас пешком до д. Боровичи, которые находились на территории Порховского района,  и откуда ходила почтовая машина до Порхова. Напрямую по просёлочным дорогам, по которым вела нас мать, было до деревни 12 км. Погода стояла хорошая, и мы дошли без каких-либо приключений. В деревню вошли недалеко от дома знакомого отца, где остановились для отдыха.  Нас видимо ждали и сразу накормили. Семья в доме была не совсем обычной. Кроме знакомого отца, дяди Лёши Земкина в доме жили его мать, пожилая женщина, и брат Павля. Оба брата были бобылями. Отец их погиб ещё в Первую мировую войну. Отдохнув у Земкиных, мы благополучно добрались до Порхова. В Порхове родители занимали комнату в коммунальной квартире в самом не лучшем её варианте. Квартира была двухкомнатной в каменном одноэтажном доме, в котором до войны была керосинная лавка.  Соседями нашими были Соколовы. Глава семьи, которой был до недавнего времени каким-то начальником в конторе, где работал отец,  был снят за сотрудничество с немцами во время войны, и переведён монтёром в какое-то село. Поэтому бывал редко, а жили с нами его жена и уже взрослая дочь Рая. Чтобы поздно надо было сходить по нужде, нужно было пройти комнату спящих соседей, коридор и пробежать ещё тридцать метров до, не всегда чистой, общественной уборной на два очка, построенной для всего комплекса. А комплекс состоял из нашего дома на четыре семьи и двухэтажного деревянного дома, за одним забором с нашим домом. В этом доме размещалась на первом этаже контора – линейный технический узел связи (ЛТУс), где работал отец, и комнаты семей начальника конторы и сотрудника Филиппова, а на втором этаже было общежитие. Напротив этих домов сплошной стеной стояли деревянные сараи. Часть этих сараев была отдана жильцам для хозяйственных нужд. Там размещались наши корова, гуси, куры и поросёнок. Гусей пришлось вывести в первый же год, так как пастись им было негде. Пустырь, что прилегал к нашему дому, использовался под огороды, которые были не огорожены. Город Порхов при отступлении немцев был полностью разрушен. К нашему приезду деревянная частная часть города была восстановлена. Что касалось центральной каменной части города, то были в эксплуатации дома, которые немцы позабыли взорвать или взорвали не полностью, как школу, в которой мне пришлось учиться. Например, на центральной улице Ленина насчитывалось не более  полутора десятка зданий. Остальное место занимали пустыри с, не везде ещё разобранными, кучами кирпича от взорванных зданий.  Застраиваться улица будет ещё десятка два лет.  Наша улица Пушкинская была параллельной улицы Ленина и застроена у неё была только одна сторона. Там. где стоял наш дом, были пустыри от начала до конца улицы. Но были и положительные моменты, которые дал нам переезд на новое место жительства. В магазинах продавали белый хлеб разных сортов и сахар, чего не было в деревенском сельмаге. Продавались сыры и колбасы разных сортов, но на них больше смотрели, чем покупали, так как для многих эти продукты в ту пору были не по карману. Что касалось нас, то эти продукты были нам детям совершенно не привычны. Сыр мне казался солёным и не вкусным. Не вкусными казались и колбасы, за исключением колбасы, которую делала иногда мать к Новому году, из свежей свинины с добавлением в колбасный фарш разных специй. Чаще можно было смотреть кинофильмы. Кинотеатр, устроенный в бывшей когда-то церкви, находился в пяти минутах ходьбы от нашего дома.  Место его расположения  и можно тогда было назвать центром города.  Напротив кинотеатра по другую сторону улицы Ленина располагалось, полуразрушенное со стороны реки Шелони,  трёхэтажное здание почты. А напротив, по другую сторону улицы Псковской, стояло двухэтажное здание райисполкома. Здание почты было взорвано не немцами, а нашим диверсантом в 1943 году во время киносеанса, на котором присутствовало много немецких офицеров. Было много жертв. Имя героя так и осталось не известным, хотя самозванцев на этот подвиг было много. Ещё положительным моментом было то, что добраться до станции Дно, где жила наша бабка у дяди Пети, не составляло никаких проблем.  Пригородный поезд ходил каждый день, и за час можно было доехать в любой удобный день. Стала ближе и Дубня, куда можно было съездить к тётки Стеши на пироги, которые она пекла к празднику Ильи. Детей в нашем дворе было мало. В соседнем подъезде нашего дома жил мальчик Гена Григорьев намного нас младше и тем самым был не интересен. За молчаливость и угрюмость мы его прозвали  почему-то Дубом. В двухэтажном доме жила девочка Галя Филиппова немного постарше нас, а к ней ходила подружка тоже Галя, которая жила недалеко от нас. Мы с ними иногда  подолгу качались на качелях, устроенных в одном из сараев. К отцу, который работал в связи, приходил мальчик Витя Филиппов, с которым я подружился. Ходил иногда к нему домой. Жил он на улице Порховской, которая находилась в Заречье. Нужно было проходить мост через реку Шелонь и проходить мимо старой порховской крепости, построенной в средневековье. Крепость хорошо сохранилась. Разрушилась только одна башня, обломки которой образовывали дорогу на стену толщиной метра два. По стене можно было дойти до средней башни, которая возвышалась над стеной ещё  метров на шесть. Проходя мимо крепости, я останавливался и подолгу смотрел на её величественные стены и башни. У Вити два взрослых брата служили на флоте. Витя мне говорил – Когда окончу школу, обязательно стану матросом. – Почему не капитаном? - спрашивал я. – Ответственности много, отвечал он. Лето близилось к концу. Я был записан в 4 класс Новой школы. Новой она называлась, потому что была построена незадолго до войны. Тогда в Порхове было две школы. Другая, недалеко находившая от Новой, была расположена в здании бурсы. До революции там размещалась духовная семинария, а до войны был там библиотечный техникум.  1 сентября, придя в класс Веры Сергеевны, куда я был записан, услышал от неё, что я записан в другой параллельный класс  Михаила Ивановича Бартаковского, и должен сдать  полученные у неё учебники. Учебники я сдал, и она повела меня в другой четвёртый класс. Там дети уже все сидели на своих местах, и только первая справа парта была пустой, куда посадил меня учитель. Класс оказался интересным. Там было три Дмитриева Геннадия. Чтобы их не путать, учитель присвоил им номера. Однофамилец оказался и у меня, Баранов Валерий. Номера нам учитель присваивать не стал, и зря. Он сразу стал нас бессовестно путать. Наверное, потому, что первая половина наших имён совпадала. Мои четвёрки стали записываться Валерки, а его тройки мне. Сидя за первой партой, я всё это видел, и когда очередная тройка была проставлена в мою третью строку классного журнала, я на перемене подошёл к учителю и спросил: - Зачем Вы мне поставили тройку, когда меня ни о чём не спрашивали, и я Вам ничего не отвечал? На что он мне ответил, что больше тройки я не заслуживаю и что, как у перешедшего с сельской школы, знания у меня слабые, и он будет думать, что не пора ли меня переводить в третий класс. Расстроенный, я молча сел за свою парту, думая что мне делать дальше. Вечером я рассказал о происшедшем родителям и просил их перевести меня в класс Веры Сергеевны, где моих однофамильцев не было. Но отец ответил, что нужно подождать, как будут развиваться события дальше. И если события повторятся, то он сам пойдёт в школу просить о моём переводе в параллельный класс. Надо отдать должное учителю Михаилу Иванович, он стал более внимательным, и путаницы больше не было. Из одноклассников самым большим другом в ту пору стал Володя Павлов. Жил он на углу улиц Пушкинской и Красноармейской в маленьком домике вместе с матерью и младшим братом Колей. Отец их погиб на войне, а мать, чтобы их прокормить, работала на двух работах. Её постоянно не было дома, и  сыновья были большую часть времени, одни.  Володя  был тихим и замкнутым мальчиком.  Был записан в библиотеку и много читал. Читал очень взрослые, на мой взгляд ,книги. От него я впервые узнал о русско-японской войне, о кораблях того времени и командирах кораблей, о Варяге и Порт-Артуре. Коля же был полной противоположностью брату. Был весёлым и общительным мальчиком, ни чего не читал и не собирался этого делать. Ходил он тогда в третий класс. Большим недостатком братьев было то, что, не смотря на юный возраст, все они курили. А так как денег на папиросы не было, то они ходили к кинотеатру, к пивной, что был на углу Псковской улицы и ул. Ленина и даже на вокзал, что было далеко, собирать окурки или, как они говорили, чинарики. Я искренне удивлялся их занятию, советовал оставить это грязное и не приличное дело, не зная о табачной зависимости, которую они уже приобрели. Чтобы бросить курить, нужны были воля и желание. А у них не было ни того, ни другого. Наступили холода. Комната , которую занимали мы, была не только маленькой, но и оказалась самой холодной в квартире. Электрическая плитка была включена постоянно, но толку от неё было мало . Может быть, поэтому я стал почти каждое воскресенье ездить в Дно к бабки. Там меня хорошо принимали. Было там тепло и уютно, и там проживал мой двоюродный брат Миша, который учился в девятом классе, и с кем мне было интересно, как и в раннем детстве. Дом дяди Пети, где жила бабка, был гостеприимен для всех бабкиных знакомых, которые оказывались в Дно по какой-либо нужде. Это были люди из Дубни и не только. Видел я у неё и её сестру. Но чаще всех видел я тётку Катю, какую-то родственницу, которая жила фактически в санитарном вагоне,  работая в нём проводницей. Позднее домишко тётки Кати перевезут и поставят во дворе дяди Петиного дома. Муж её сидел в ту пору за что-то в ГУЛАГе.  В день отъезда я вставал рано, шёл на вокзал, садился в пригородный поезд, состоявший из двух вагонов, который останавливался, как тогда говорили, у каждого столба, собирая людей, едущих на работу в Дно, где было большое паровозное депо и другие работы, связанные с железной дорогой. Дно было таким же деревянным, как и Порхов. Отличалось лишь грязным от угольной пыли снегом на территории, прилегающей к железной дороги. Вечером я возвращался тем же поездом домой. В одну из таких поездок уселся возле меня пьяненький мужичок. – Ты знаешь, говорил он, я участник гражданской войны. – За что, ты спросишь, я воевал в гражданскую войну? – За что?- повторил я – За богатую и счастливую жизнь, отвечал он. – А кто я такой? – Я , нищий колхозник. Отвечал он, не дожидаясь, моего вопроса. – Надо в город перебираться, там лучше живут, говорил я, исходя из своего очень не богатого опыта. – Хороша в городе жизнь, лёгенькая пища. Утром чай, в обед чаёк , вечером чаище, громко пропел он, не обращая внимание на окружающих, которые сидели рядом с нами. Поезд сбавил скорость у какого-то столба, и мужичок побрёл к выходу. А это были ещё сталинские времена. Новый 1951 год мы встречали без ёлки, так как ставить её было некуда. Отец принёс нам с братом по подарку с работы и всё. Иногда я ходил к старому знакомому Вите Филиппову. Он учился тоже в четвёртом классе, но не со мной, а в другой школе. Его мать удивительно быстро решала все наши школьные задачки. Ходил я и к своему однокласснику Володи Богданову, который жил на улице Победа в большом доме с большой русской печью, которая напоминала печь в нашем дубенском доме. Сам я никого не приглашал, так как приглашать было некуда. В нашу холодную комнатёнку, заваленную разным барахлом, приглашать никого не хотелось. Моими друзьями, к которым я иногда ходил, были Генка Дмитриев Первый и его брат Женька, который тоже был моим одноклассником. Жили они на улице Ленина, только что в построенном доме, занимая комнату в коммунальной квартире, с бабкой Полей и тёткой Олей. Родители их погибли во время войны. Бабка взяла их из детдома. Из трёх братьев взяла только двоих, так как третьего Володю ей было не потянуть. Братья эти были весёлые и озорные. С ними было  весело и интересно. Весной родители взяли участок для строительства своего дома. Участок  по улице Вторая Огородная, у так называемых Филимоновых огородах. В начале двадцатых годов предприниматель Филимонов, взяв в аренду у города свободные земли и посадив там овощи, накормил ими весь город. На этой улице стоял и сохранившийся  дом Филимонова, в котором размещалось управление местной ремстройконторы. Возможно, поэтому позднее улица будет переименована в Строительную. Филимоновы огороды  в ту пору представляли поле горкомхоза и начинались сразу за нашим участком. Участок составлял 12 соток. Позднее его обрежут до шести. Город походил на большую деревню. Каждому жителю давался участок от шести до двенадцати соток, где он строил дом с дворовыми постройками и разбивал сад-огород. За забором такой усадьбы мычали коровы, пели петухи и кудахтали куры. В первую же весну мы этот участок стали осваивать, вскопав и посадив овощи с картошкой. Из Дно приезжала бабка посмотреть, как мы устроились. Побывала и на нашем участке. Пройдя мимо горкомхозовского поля, она велела взять мне лопату и повела меня с собой. По её указанию я выкопал какие-то корни. Это был хрен. Чтобы он ничему не мешал, посадили его на краю канавы нашего участка. – Вот, сказала бабка, теперь на вашем участке всегда будет расти хрен. Когда умру, его увидишь, вспомнишь и меня. Действительно, каждое лето он напоминал о себе своими широкими листьями. А когда бабки не станет, я бывая у матери, увидев листья хрена, невольно буду вспоминать и  бабку. С четвёртого класса в те годы сдавались экзамены. Успешно их сдав, я был переведён в пятый класс. А вот брату не повезло, его оставили на второй год из-за плохих успехов по русскому языку. Хотя не бездельничал, старался, но не получилось. Общался он, как и я, со своими одноклассниками, которые были примерными ребятами. Меня родители устроили на месяц в детскую оздоровительную площадку, которая была организована при нашей школе. Утром мы приходили в школу, где после завтрака, нас вели на какое-нибудь мероприятие. Это могли быть игры, прогулки в поле, где нас знакомили с растениями,  и тому подобное. После обеда – обязательный сон. После сна или времени на сон, потому что мало кто из нас спал, снова мероприятия.  После ужина все расходились по домам. Сначала было интересно, но быстро всё надоело, и я старался после обеда сразу с этой площадки убежать. После отдыха на площадке, я поехал Дубню.  Дубня всегда меня притягивала, как малая родина, хотя я родился в г.Сольцы Новгородской области, но никогда там не был с младенческого возраста, в котором ничего не помнят. Дом тётки Стеши в Дубни остался единственным пристанищем, где можно было остановиться. В доме почти ничего не изменилось с тех пор, как мы жили в деревне. Разве что из-за ненадобности были убраны жернова, стоящие в коридоре. Но дом, в котором мы когда-то жили, претерпел большие изменения не в лучшую, как мне казалось, сторону. Исчез палисад с ивами перед домом. В ту половину дома, где мы жили, был сделан отдельный вход, в результате чего вся смородина под окнами была вырублена. В деревне должен быть Миша, с которым  мне хотелось повидаться. Оказалось, кроме Миши, там отдыхает какая-то дама из Ленинграда с  сыном ровесником Миши. Это был самодовольный тип, который, не смотря на то, что ещё оставался до окончания школы год, знал, куда пойдёт поступать и кем будет. А хотел он поступать в военное училище, где готовили кгбешников, и советовал Миши поступать туда же. Миша же желавший стать военным, с учебным заведением ещё не определился и молчал. Побыв там немного, я вернулся домой. Этим же летом после пионерского  лагеря в п. Волышово, который был организован для детей работников просвещения, к нам заезжали Вовка Стрижак и Феликс Мурашов из деревни Лудони к нашей большой радости с братом. По их рассказам в Лудонях мало, что изменилось, если не считать, что дом, в котором мы жили, сразу разобрали и увезли куда-то, но больше говорили, как хорошо провели время в пионерском лагере. А в сентябре, когда начались занятия, обнаружилось, что некоторые ребята школу бросили, посчитав, что образования им достаточно. Среди них был и мой дружок Володя Павлов. На работу из-за малолетства его никто не брал, но это его ничуть не расстраивало. Он, как и прежде, ходил в городскую библиотеку брал книги и читал. Время свободного у него было теперь сколько угодно. Не пошёл в пятый класс и второй мой приятель Володя Богданов. Я больше его никогда не видел. Зато класс пополнился новыми учениками. Это были, прежде всего, второгодники, такие как Володя Яковлев с улицы, где родители взяли участок и дети, прибывшие из  других мест, такие как братья Михайловы Витя и Гена. Класс наш находился теперь в здании бурсы. Классным руководителем была назначена Юдина Мария Константиновна, маленькая, но очень строгая дама, которая вела у нас русский язык и литературу. В начале учёбы всё шло нормально. Но вот однажды, подкараулив, когда из школы я шёл один, на меня напал, какой-то парень, выше меня почти на голову и крепкого телосложения, чем совсем не отличался я. Я отмахивался руками, как мог, но силы были не равные, и с разбитым носом мне пришлось убегать. Нападение совершено из хулиганских побуждений, думал я, так как хулиган бьёт слабых, когда рядом с ними никого нет. На следующий день я опознал нападавшего, наведя справки, узнал, что нападавший ученик седьмого класса по фамилии Линдерман. Первые два или три дня я выходил из класса вместе с братьями Дмитриевыми Женей и Геной и шёл с ними по улице Ленина, а не напрямую через пустырь, как всегда ходил. Но потом, решив, что нападение было случайным, снова стал ходить один своим маршрутом. Нападение повторилось, при котором я вновь был сильно побит. Я был в отчаяние. Что делать? Вспомнив, что Женька Дмитриев мне как-то показывал книжку «Самбо», самозащита без оружия, и в тот же вечер побежал к нему. Но книжку он уже сдал. При моей просьбе показать приёмы, которые ему запомнились, выяснилось, что запомнилось ему не много. Но кое-что он мне показал. Например, защита руками от прямых ударов. Больше всего мне понравилось, что он запомнил – это ударить ногой по ноге противника, вызвав болью шок у него, перед тем как сделать какой-то приём. Драться ногами, расценил это я по- своему. Здорово. На другой день я пошёл в  школьную библиотеку за книгой, но она оказалась у кого-то на руках. У выхода из библиотеки я лицом к лицу столкнулся с Линдерманом, который схватил меня за грудки и прижал к стене. Не знаю, чем бы закончилась дело, если бы не Славик Уланов, мой одноклассник, такой же комплекции как и я, который случайно оказался свидетелем потасовки. Он был знаком с Линдерманом и, подойдя к нему, попросил меня освободить и больше не трогать. К моему удивлению Линдерман меня освободил и больше не нападал. Хотя я от него нападение ждал и готовился к отпору. Книгу «Самбо» я достал, но почитав, понял, чтобы освоить приёмы, нужна тренировка, а для тренировки нужны условия, которых не было.  И всё-таки из книги полезное я извлёк. Это, прежде всего, при нападении злоумышленника надо не теряться и не бояться.  А я при нападении на меня терялся, страх сковывал мою волю, я машинально и бестолково махал руками, а нападавший бил меня куда хотел. Новый 1952 год мне не запомнился. Не было ничего запоминающего. Нам с братом купили лыжи. Кататься мы выходили на  берег Шелони. Там были накатаны спуски. Спуски были крутые и не очень. Многие их них были с трамплинами. Это с насыпанным на лыжню внизу снегом, который отрывал лыжника от лыжни и он был какое-то время в свободном полёте. Чаще всего эти полёты оканчивались для меня падением. Но, слава богу, без каких-либо травм. В Дно этой зимой ездил, но не часто. С успеваемостью и дисциплиной в нашем классе было плохо, а весной стало ещё хуже.  Занятия многими прогуливались, а задания не выполнялись. Я же относился к той части учащихся, которая ещё что-то делала. Двоек не было, но и пятёрок тоже. Иногда, забыв выполнить задание, что было весной не редко, я приходил пораньше в класс, чтобы подготовиться к уроку. Вот и на этот раз я пришёл пораньше, но пришедшие за мной мальчишки решили пошутить. Они стали держать входную в класс дверь, никого не пуская. Держали, пока не услышали за дверью строгий голос Юдиной. Дверь освободили и все разбежались по своим местам. Первой вошедшая Юдина записала всех, кто был в классе, в том числе и меня. Повела нас к директору, но его не оказалось. Ввела нас в учительскую ,и  оставив нас, ушла на занятие. Мы простояли один урок, потом второй. Решили, что таким путём Марьяха, как прозвали мы Юдину, решила нас наказать. Учителя входили и выходили, не обращая на нас внимание. Помню, жалели, что отменили в день Победы выходной день, это было 9 мая. Наконец, после третьего урока Юдина подошла к нам сказать, чтобы все мы шли домой и без родителей в школу не являлись. Я отнёсся ко всему, как досадному недоразумению и, рассказав родителям, как всё было, надеялся, что они пойдут и всё уладят. А Юдина на другой день, собрав пришедших родителей, объявила, что все их дети хулиганы и бездельники и все будут оставлены на второй год.  Мои родители были в шоке. Я пытался их успокоить, что не за что оставлять меня на второй год, так как нет ни одной двойки. Но это их ничуть не успокоило. Веры мне никакой не было. Но прошло немного времени, я успешно завершил учебный год и был перевёдён в шестой класс. Родители были довольны, а мать даже прослезилась. Но многие мальчишки в пятом классе были оставлены на второй год. Оставлен был на второй год Женя Дмитриев. Его брат Гена был переведён. Летом он сменит фамилию на Шленкова.  Остался на второй год и мой однофамилец Валера. Летом я в основном общался с Дмитриевым Геной и Женей. Местом развлечений мы выбрали старую крепость, которую мы всю облазили. Крепость была сложена из известнякового камня, который местами от времени разрушился, образуя уступы, по которым можно было забраться на шестиметровую стену. Однажды слезая со стены, камень, на который я встал, сломался и я свалился с трёхметровой высоты. Приземлился не удачно, повредив ногу. Она опухла и, я хромая, с трудом добрался до дома. Дома матери сказал, что споткнулся и упал на дороге. Она предложила обратиться к врачу. Но я отказался. Ходить было больно, да и не хотелось. Сидел дома и читал. Читал журнал» Огонёк», который брал в конторе, где работал отец. Нога поправлялась, но медленно. Когда поправилась, поехал в Дубню, но Мишу там не застал, он уехал поступать в военное училище. В какое, мне толком сказать никто не мог. От нечего делать, я роясь на чердаке, нашёл довоенный учебник , по которому учились Тося или Миша. Тося, к тому времени завербовалась на строительство химзавода в Березники, на Урал. В учебнике был помещён стишок «Два сокола». Там было прямо сказано: … один сокол Ленин, другой сокол Сталин. Стишок был очень сантиментальным. Там были такие слова: … Сокол ты мой милый час пришёл расстаться, все труды, заботы на тебя ложатся.  Стишок мне понравился и я пошёл читать его  тётки Стеши. Выслушав, она сказала, что у них в деревне читают другой стишок на эту тему. – Ленин  умирал Сталину наказывал -хлеба вволю не давай, булок не показывай. Сначала я обиделся на тётку за клевету на вождей. Но потом, подумав, пришёл к выводу, что автор стиха, что прочитала тётка, в чём- то прав. Если бы хлеба было вволю, то сосед по парте в Лудонях, у меня хлеб  не воровал, а булок там я и сам не видел. В то лето интенсивно строился наш дом на нашем участке. Строил его дядя Федя со своим напарником. Дядя Федя в то время только что построил железнодорожный мост через Шелонь,  вместо деревянного, временного построенного вместо взорванного во время войны, и строил мост через р. Полонку, работая плотником в каком-то мостопоезде.  Дядя Федя, который был двоюродным братом моей матери, был человеком не простой судьбы. В 1937 году, гуляя на празднике Ильи в деревне Дубни с братьями Тимофеем и Иваном, не удачно пошутил, будучи не трезвым, кинув булыжник в сторону председателя колхоза, который пролетел мимо, никому не причинив вреда. На другой день все братья были арестованы, а за тем осуждены на десять лет каждый за покушение на представителя советской власти. Сидели братья до 1941 года  в одном лагере с моим дедом где-то у Медвежьегорска , строя Беломорско-Балтийский канал. После начала войны их молодых и здоровых отправили в Воркуту на угольные шахты. А больных и старых, в том числе и моего деда, оставили. Потом дошёл до братьев слух, что всех оставшихся посадили на баржу, которая затонула в Белом море, якобы от немецкой бомбёжки. В 1947 году братьев освободили. Тимофей остался в Воркуте, а два других вернулись на родину. К сентябрю дом был готов, и мы переселились. Сначала было свободно и хорошо, но вскоре отец выгородил комнату для бабки Насти, которую приглашал в Порхов на постоянное место жительства, и снова стало тесно. Комната была у бабки, у родителей, а мы с братом снова оказались без комнаты. Кровать наша стояла в столовой, а уроки должны были делать за столом в комнате родителей. Баба Настя приехала, взяв с собой старинную мебель, которую разместили в её комнате. В её комнате  пахло нафталином, а мне казалось, что пахнет прошлым веком. Наш класс  6а начал занятия в новой, только что построенной, школе №1. Класс пополнился новыми учениками. В связи с тем, что место жительства поменялось, изменился у меня и круг общения. Не забывая старых друзей Женьку с Генкой, я больше стал общаться с ребятами, которые жили ближе. К таким относился мой одноклассник Валера Павлов, который жил на соседней улице Урицкого. Валера  познакомил меня со своим лучшим приятелем с той же улицы Лёшей Дмитриевым, учеником седьмого класса школы №2, который жил совсем близко от меня. Это был небольшого роста с рыжими кудрявыми волосами, весёлый, никогда неунывающий паренёк. Звали мы его Лёхой Рыжим. Был этот Лёха активным участником художественной самодеятельности. Много мальчишек, как с нашей улицы, так и с улицы Урицкого были голубятниками, так называли тех, кто держал голубей. Их было бы больше, но не каждые родители разрешали их держать. Не разрешат держать их и мне. Держали дешёвых сизарей. Их диких в городе не было. Возможно, всех выловили. Иногда ходили по соседним  деревням, где они ещё обитали, там их и вылавливали, кто не хотел их покупать. Самым большим голубятником на нашей улице был Володя Яковлев по прозвищу Шмыль, бывший мой одноклассник, который остался  на третий год в пятом классе, школу бросил и занимался только голубями. Если кто-то из голубятников выпускал голубей, выпускал своих голубей и сосед, стараясь «подсадить» чужих, то есть  увести в свою голубятню, чтобы получить за них выкуп или продать третьему лицу, благо спрос был. Это своего рода – мелкий бизнес. Но мы тогда это слово не употребляли. После двухлетнего перерыва Новый 1953 год встречали с ёлкой. Игрушки повесили старые, которые были все сохранены. Они напоминали нам ёлки прежних лет. В школе тоже была ёлка, куда я ходил наряженный, как на маскарад, и где меня одноклассники долго не могли узнать. После Нового года я впервые участвовал в лыжных соревнованиях. Лыжи у меня были кустарного производства. Это были струганные  доски со слегка загнутыми концами и ремешками для крепления обуви, в данном случае валенок. Была оттепель. Старт был общим на пустыре напротив городского кладбища. Мешая друг другу, все устремились на лыжню, выстраиваясь на ней в цепочку. Пройдя немного по лыжне, из-за налипшего к лыжам снега,  идти стало невозможно. Пришлось сойти с лыжни, снять лыжи и их чистить. Брат, который пошёл за меня болеть, и всю дистанцию в три километра бежал рядом, вернее шёл, в чистке лыж мне активно помогал. Чистить лыжи приходилось часто, что совсем не способствовало хорошему спортивному результату. По предложению брата какой-то участок мы, взяв по лыже на плечи, бежали бегом. Но, не смотря на это, у финиша я увидел одного скучающего судью с часами.  К моему удивлению, я оказался не последним. Позади меня плёлся ещё такой же бедолага, как и я. Не смотря на результат, соревнованием я был доволен. Благодаря ему, я узнал, что существуют лыжные мази, которые избавляют от той неприятности, которую я испытал. Начало весны запомнилось смертью Сталина. Случилось всё это неожиданно. Стали по радио передавать о состоянии здоровья вождя. Говорилось о кровоизлиянии в мозг и ещё много чего, понятного только специалистам. В конце сообщений перечислялись имена тогдашних светил медицинской науки. После сообщений включалась музыка, которая выражала больше чувства скорби, чем волю к жизни. В те дни я ходил навестить в больницу Лёху Рыжего, который лежал там с воспалением лёгких. Он жаловался, что от делать нечего, слушал все передачи по радио, а теперь слушать нечего, одна траурная музыка. Смерть Сталина, все окружающие меня люди встретили спокойно, кроме нашей бабы Насти, которая всё время повторяла: - Что- то с нами будет? Что- то с нами будет? И сама себе отвечала: -Нет! Будет большая беда. День похорон был объявлен не рабочим днём. Мы тоже в школу не пошли. Сидели с братом за столом и слушали прямую трансляцию с Красной площади. Когда объявили минуту молчания, баба Настя, которая находилась рядом, приказала нам с братом встать. Мы встали. Я смотрел в окно на заснеженный огород. За окном слышался слабый звук гудка льнозавода, единственного предприятия, которое могло гудеть. В половодье река Шелонь разливалась и становилась глубокой и широкой. В ту весну лёд прошёл, а высокая вода ещё не сходила. Мой одноклассник Соловьёв уговорил меня покататься на лодке. Лодка была маленькой, и когда я в неё зашёл, погрузилась и закачалась, но мой товарищ навалился на вёсла, и лодка понеслась к середине реки. Когда я  посмотрел назад, берег был далеко. Меня, не умеющего плавать, охватил страх. Я судорожно стал хвататься то за один борт, то за другой, раскачивая лодку и создавая угрозу опрокидывания. Товарищ, оценив обстановку направил лодку к островку, который торчал из воды. У островка он, как мог, меня успокоил, и благополучно довёз меня до берега. А я дал себе слово, этим же летом научиться плавать. И надо сказать, что слово своё я сдержал. В начале мая  отец купил много разных яблонь и посадил сад. Одну из яблонь он забраковал и выбросил. Я её взял и посадил за забором у соседей, на участке который не использовался. Яблоня, китайка, вырастет и переживёт почти все яблони, что сажал отец, моя мать будет брать яблоки у соседки на варенье, которая всю жизнь будет считать, что посадил яблоню её покойный муж Гурий. А сразу за нашим забором, на бывших Филимоновых огородах горкомхоз посалил вдоль дороги  клубнику. И вот, когда она поспела, был нанят сторож. А мы с мальчишками, с улицы Урицкого, делились на две группы, подходили к клубничному полю с двух сторон и смотрели на какой стороне сторож. Та группа, у которой сторож оказывался на противоположной стороне, смело входила в поле и начинала лакомиться ягодами. Сторож, старик, бежал их выгонять, а за его спиной вторая группа входила в ягоды. И так пока досыта не наедались ягод. Однажды я шёл домой от куда-то по улице Пушкина. У перекрёстка меня стала обгонять повозка гружёная сеном. Возчик, сидящий на куче сена, повернувшись ко мне прокричал: - Валя, здравствуй! –Здравствуй, Лёша! Как ты сюда попал? Ответил я, узнав в возчике Лёшку Кота из деревни Дубни. – Везу из колхоза сено на ваш сенопункт. Ответил он. Лошадь стала поворачивать к вокзалу.- Как поживаешь? Спросил я.- Хорошо! Ответил он, занятый своим  делом. Воспоминания о прошлом навалились на мою голову, вытеснив все другие мысли. Я стоял на перекрёстке и махал рукой вслед уходящей повозки. Только на пути к дому я вспомнил и пожалел, что не позвал его в гости. Ладно, утешал я себя, буду в Дубни, обязательно его найду. Бывая в Дубни, я его не видел. Он работал пастухом. Уходил рано утром и приходил поздно вечером. Придя домой, и рассказав матери о встрече, она спросила, почему я его не пригласил в гости. – Мы бы его чаем угостили. – Не знаю, растерялся. Ответил я. Оказавшись через год в Дубни, я спросил у тетки Стеши. – Где можно увидеть Лёшку Кота? – А нигде. Он весной завербовался на шахты Донбасса и уехал. И правильно сделал. Что делать в нашей деревне молодому парню? А мать его уехала жить к дочери Рае. Так что никого из них в деревне не осталось. Так о Лёше я больше ничего и никогда не услышу. Так и ушёл из  моей жизни приятель моего самого раннего детства, весёлый. добрый и никогда не унывающий Лёша Кот.  Как-то при встрече, Лёха Рыжий  предложил сходить с ним в культпоход с ночлегом. Я согласился. В поход шёл весь кружок самодеятельности школы 2, в котором самое активное участие принимал мой приятель. Кроме меня, постороннего лица, пригласил Лёха своего одноклассника. Как потом выяснилось, кружок самодеятельности состоял, кроме Лёхи,  из одних девочек. И мы, посторонние, были приглашены в качестве вспомогательной рабочей силы. Собрались мы у школы 2 часов в 9 или 10 и, не торопясь, толпой отправились в колхоз «Ленинский путь», который был километров 15 от города. Там члены кружка самодеятельности должны были дать концерт населению центральной усадьбы колхоза. Возглавляла этот поход старшая пионервожатая школы, девушка далеко не пионерского возраста. Пройдя примерно половину пути, остановились на отдых на берегу реки Шелони.  Перекусили тем, что каждый взял с собой, полежали на травке и по команде старшей вновь продолжили путь. К месту назначения пришли в часа 4 дня. Старшая ушла в правление колхоза договариваться с руководством, а мы на улице остались ждать её с результатами. Вышла она с сопровождающей, которая повела  устраивать нас на ночлег. Изба, куда нас привели, была большой и пустой. Спать нам предстояло на полу. Где взять сена на подстилку, нам указали. Мы, пацаны, выбрали для ночлега угол избы, и пошли таскать сено. Сена мы натаскали для себя и для наших дам. На ужин нам привезли молоко с хлебом. Перекусив, все отправились в сельский клуб. Там девчонки переоделись во взятые ими реквизиты и стали ждать зрителей. Зрители собрались к часам 20. Концерт оказался интересным. Девчонки пели и плясали. А Лёха прекрасно сыграл роль клоуна. В избу вернулись поздно, и усталые, Улёгшись на солому, сразу уснули. Проснулись рано. Перекусив опять молока с хлебом, отправились не домой, а к нашему удивлению, на прополку льна. Оказалось, что так было задумано с самого начала, а Рыжий мне умышленно этого не сказал. Работали долго, часов до двух. Когда пришли в избу, нас ждал сюрприз в виде обеда. Нам были поданы щи и картошка с мясом. Но самое главное нам не пришлось идти назад пешком, а колхоз выделил нам транспорт.       За лето отец построил сарай для скотины и привёл, как он говорил, щенка, выросшего с собаку. Собака была помесью овчарки с дворнягой. По туловищу она была похожа на овчарку. А вот голова с отвисшими ушами была явно дворняжья. Собака бегала везде. От какой-то непонятной собачьей радости бросалась на всех со своими грязными лапами, и отцу пришлось срочно сколотить будку и посадить её на цепь. За дикий её нрав назвали мы её Дингой.  Из с шестого класса в седьмой перешли,  за не большим исключением, почти все. Но, к сожалению, в это исключение попал мой приятель Валера Павлов с улицы Урицкого. Валера был большим книголюбом , и прочитал за шесть лет книг больше чем я за все десять. Но остался, как ни странно, на второй год из-за русского языка. В седьмом классе пристрастился и я к чтению. Большое впечатление на меня произвёл роман «Старая крепость» Василь Манжура, Петька Маремуха из романа стали моими  героями.  Романы Островского « Как закалялась сталь», « Рождённые бурей» мною были прочитаны задолго, чем это требовалось по школьной программе. Павка Корчагин был моим любимым героем. Все эти герои в романах были моими ровесниками, и на всю жизнь остались героями моей юности. И мне искренне хотелось тогда, хотя бы немножко походить на них. А прочитав роман «Мужество» Веры Кетлинской о строителях Комсомольска-на-Амуре, я понял, что геройские поступки возможны не только во время войны, но и в мирные годы. Однажды поздней осенью поздно вечером к нам неожиданно заявились гости: дед с тёткой Марусей и её мужем Георгием. Они приехали на псковском поезде, но на вокзале их кто-то  ошибочно направил на Садовую улицу, которая находилась в районе кладбища, вместо нашей Второй Огородней, и была такой же тёмной и грязной, как и наша. И вот они долго месили в темноте грязь, пока не нашли нас. Новый 1954 год мне не запомнился. Но той зимой я нашёл себе занятие: спускал с цепи собаку привязывал к ошейнику верёвку, становился на лыжи, и молодая сильная собака катала меня по прилегающим к дому улицам. Однажды брат предложил мне деньги. Зная, что мать, семейный финансист, давала деньги в том количестве, которое требовалось на кино или на покупку, необходимость которой, надо было доказать, я удивился. Но когда увидел у него кучу носовых платков, спросил, откуда у него деньги и платки. И он мне рассказал, что познакомился с одним питерским пацаном, с которым они ходят по магазинам, где толчётся много людей и стоит очередь. Брат толкаясь, лезет к прилавку, чтобы якобы смотреть товар, привлекая внимание посетителей, а его новый знакомый чистит в это время сумки и карманы граждан. – Ты же участник воровства, говорю я ему, ты рискуешь нарваться на большие неприятности из-за каких-то жалких копеек и сопливых платков. Ты срочно бросай это дело. Надо отдать должное брату, он послушался и никаких больше услуг карманнику не оказывал. Весной в седьмом классе экзамены предстояло сдавать почти по всем предметам. Последний экзамен был по географии. Мы с Геной Шленковым взяли большую географическую карту, которая у него имелась, и пошли в крепость. Стояла чудесная майская погода. Забрались на стену, от реки которая, куда мало кто лазил. Расстелили на стене карту и стали друг друга экзаменовать по билетам. Убедившись, что всё знаем, стали собираться по домам.  – Знаешь, сказал Гена, завтра последний мой экзамен. Учиться больше не буду, пойду работать. Грустно было это слушать, но я знал, что бабы Поли учить их с Женькой  двоих было трудно. Гена был постарше, и его брали учеником электрика на электростанцию.  В том году мостоотрядом, где работал дядя Федя, строился автодорожный мост через Шелонь. Чтобы снести деревянный, построенный в войну вместо взорванного немцами, был построен временный чуть ниже по течению. При разборке опор моста был обнаружен боезаряд для взрыва моста. Были вызваны сапёры во главе со старшим лейтенантом, которые этот боезаряд извлекли и уложили на складе для временного хранения. При содействии дяди Феди я ходил на этот склад смотреть. Шашки тола советского производства были уложены в штабель как кирпичи. Штабель этот был внушительным метра полтора высотой и длиной метра два. Заложили этот заряд наши сапёры прежде чем оставить город в 1941 году. Но мост, отступая, почему-то не взорвали. Зато в 1943 году было взорвано расположенное вблизи моста трёхэтажное административное здание, в котором погибло много немецких офицеров. Есть такая версия, что и то здание было заминировано одновременно с мостом. Правдоподобность этой версии подтверждал, тридцать  лет спустя после описываемых событий, мой знакомый, очевидец  событий военных лет Владимир Семёнович Линкевич, который работая у немцев, знал, что пронести какой-либо заряд в здание при той охране, которая там была, делом было не реальным. Отступая, немцы мост взорвали, но заряд заложенный ранее не сдетонировал и пролежал до 1954 года. Во второй половине лета баба Настя, собравшись навестить в деревне брата, то есть моего деда, предложила  поехать и мне. Я с радостью согласился. Автобусы на Ленинград ещё не ходили, и мы вынуждены были ехать на попутной машине, которую долго ждали, стоя на Ленинградской улице. Но дождались и благополучно добрались до деревни. В деревне Вашково за пять лет, с тех пор как я там не был, прошли большие изменения. Большой не достроенный дом дед продал, и купил у сына умершей соседки не большую избушку. А всем жителям деревни велено было администрацией совхоза Андромер переселяться на центральную усадьбу, что располагалась в трёх километрах от деревни, то есть деревня подлежала ликвидации. Кое-кто переселился, перевезя туда дом, совхоз оказывал в этом помощь. Кто переселился в другое место, как бывший сосед  деда Толик Баранов, а кто жил и ждал решения своей проблемы, как мой дед. В городе Луга для него вскладчину со своей младшей дочерью Катей строился дом, в который должны переселиться дед с тёткой Марусей. Тётка Маруся жила с дедом, работая в совхозе Андромер. Муж её Георгий к этому времени умер от рака.  Кроме деда с тёткой Марусей в деревне оставалось  ещё семей пять. Кроме деда, да приехавшей бабы Насти, общаться мне там первое время было не с кем. К этому времени у деда вырос большой сад, в котором ветви низко  свисали под тяжестью яблок. Дед жаловался, что кто-то ходит по ночам в сад и снимает самые спелые яблоки. Я вызвался сторожить  сад по ночам. Но сторож из меня оказался плохой. Я быстро засыпал на сторожевом месте и просыпался, когда уже светило солнце и пели оставшиеся в деревне петухи. Вставал и шёл в избу досыпать. Но дед говорил, что ходить в сад перестали. Раза два ходил в посёлок Андромер в кино. Однажды тётка Маруся сводила меня на кладбище, что было деревне Милютино, километра 3-4 от дедовой деревни. Там были могилки моей родной бабки, умершей в 1920 или 1921 году и моей прабабки, умершей 1940 году. Могилы были заросшие какой-то растительностью, из которой торчали почерневшие от времени кресты. В один из погожих дней водила меня тётка в гости в деревню Льзи, в которой был какой-то церковный праздник. В этой деревне жила родная сестра моей давно умершей бабки. Жила она в не большом домике , была она одна и  рада была нашему приходу. Так как длинные разговоры тётки со старушкой меня не интересовали, то я напившись чаю с пирогами в деревню к деду отправился один. В деревне оставались коров пять. Пас их пришлый паренёк и со слов деда кормился и ночевал по очереди у владельцев коров. Коровы паслись возле деревни, и я однажды пошёл знакомиться с этим пареньком. Паренёк оказался моим ровесником. Звали его Витей. Был он круглым сиротой, детдомовцем. Но из детдома часто убегал. Милиция его находила и возвращала обратно. И на этот раз он был в бегах.  Говорил: рад был судьбе, что забросила его в забытую богом деревеньку, где нет ни детдомовских доброжелателей, ни милиции и где он себя чувствовал свободным человеком. Хотя вернее всего, что попал он в деревню, прячась от милиции. Что будет дальше, когда закончится сезон, его пока не интересовало. Мне он рассказывал о своей жизни в бегах. Говорил о ловких карманниках, о смелых форточниках, которые могли по верёвки спуститься с крыши, залезть в форточку, и очистить временно пустующую  квартиру. Говорил о них, как героях, с кем сводила его судьба. Пел мне блатные песни, которых много знал. Я  слушал и думал, что осенью кончит он пасти, получит деньги, которые ему обещали и поедет в Питер, чтобы снова связаться с какой-нибудь шайкой. Его снова поймают и неизвестно, куда отправят толи снова в детдом, толи в колонию. Но парнишка был интересным и  все оставшиеся дни в деревне я пропас коров вместе с Витей. Уезжал я один, баба Настя оставалась, чтобы побыть подольше. Я знал, что в этой деревне в последний раз. Из окна дедовой избушки была видна вдали автодорога Псков –Ленинград, по которой, как игрушечные, двигались автомобили. А тридцать лет спустя место , где была деревня и её окрестности зарастут труднопроходимым лесом. Моим тёткам из Луги, приехавшим посмотреть родные места, найти место, где была деревня, не удастся. А грибник, встретившийся  им, скажет, что хотя он из местных, но о деревне Вашково здесь он слышит в первый раз. Добирался я до Порхова на попутных машинах. Доехав до посёлка Павы, я попутку ждать не стал, а пошёл пешком по дороге, по какой четыре года назад шёл с матерью до деревне Боровичи. В Боровичах я зашёл к дяди Лёши Земкину, где меня приветливо встретили, накормили, а потом мы дядей Лёшей ходили на речку купаться. И только к вечеру я пошёл к почте ловить попутку до Порхова. Но время шло, а попуток не было. Стало темнеть, и я уже решил идти ночевать к Земкиным, как увидел телегу, нагруженную тряпьем. Спросив. куда движется телега и узнав, что двигается она до Порхова, я напросился, чтобы и меня взяли.  – Да, садись. Сказал возчик. Вдвоём будет веселее. Сначала мы с ним долго проговорили, а потом я крепко уснул и проснулся от яркого солнечного света. Порхов был близко.