Ветчинкин и колбаса

       Каждый служивый знает как ценятся в армии, присланные из дома любимые продукты, и дележка их среди друзей представляет особое удовольствие. Почти все мои сослуживцы были ребятами не жадными, и нередко вечерком мы садились на поляне возле казармы, дабы насладиться домашними угощениями.
       Швили - Амиран Аладашвили - приносил апельсины, накачанные чачей и бутылки боржоми, после чего командир роты старший лейтенант Денисов неизменно удивлялся, как можно так упиться минеральной водой. Впрочем, всего один визит к нему родителей Швили, оказался настолько убедительным, что старлей два дня из своего кабинета не выходил.
       Давлет Айдарбеков с радостью делился с нами кониной из бескрайних и голых казахских степей, которую, даже из уважения к Давлету, есть было невозможно.
       Гава – Вовка Гаврилюк из Терновцов – отдавал на растерзание круг домашней колбасы и несколько бутылок самогонки.
       Радик – Вова Радочин - угощал свежими фруктами и овощами со своего ростовского участка.
       А я тащил из дома пельмени, благо, что в отличие от большинства других ребят, служил недалеко от Киева, поэтому сваренные и укутанные в полотенце пельмени, за два часа дороги не успевали остыть, и на них набрасывалась вся рота в любое время дня и ночи, в зависимости от того, когда я приползал в расположение части из очередной самоволки.
       Так же поступали и все остальные солдаты, перечислить которых нет возможности. Но был у нас младший сержант Ветчинкин, который никогда, ни с кем, ничем не делился, и полученные из дома продукты съедал сам, в лучшем случае угощая командиров.
       Сержант был крупным кабанчиком, соответствующим своей фамилии, с сытой самодовольной жлобской рожей. Он ходил, выпятив основательное брюхо, довольный своей жизнью и важностью, занимаемой им должности командира отделения. Молодых он гонял нещадно, своих сверстников нехотя терпел, а дедов, к каковым относился и я, старался не замечать, понимая, что за такого можно и по голове получить, и не только от старослужащих, но даже от старшины роты, стоявшего на страже дедовства.
       Сашка Корябкин – интеллигент, музыкант и алкоголик из Черкасс – был с Ветчинкиным одного призыва, и, хоть сержант его не трогал, музыкант этого жлоба терпеть не мог – вопросы эстетики их разделили экзистенциально. Сашка много раз собирался Ветчинкину как-то нагадить, да все не получалось. Мы с Сашкой спали на соседних койках, приятельствовали, и, ложась спать, прежде чем уснуть, вели долгие беседы. Обычно речь шла о тяжелом роке, в котором Сашка был знатоком, или о доармейских пьяных похождениях. Он мог пол ночи негромко петь песни Сюзи Кватро, Пинк Флойд и Лед Зеппелин, которые знал наизусть на английском. Но порою его начинало колотить от желания устроить Ветчинкину какой-нибудь «сюрприз».
       Как-то раз, после получения сержантом продуктов из дома, среди которых был круг ароматнейшей колбасы, который мы успели почуять, Сашка разошелся не на шутку. Его планы были разнообразны и нереальны. Сначала он заявил, что хочет колбасу стырить, но я отмел эту идею. Было понятно, что когда мы ее сожрем, от нас так будет нести, что всякий поймет где колбаса зарыта. Потом он предложил старый армейский фокус с зажиганием спичек, засунутых между пальцами ног. Это было слишком жестоко, и я снова возразил. Сашка замолчал, и я уж было заснул, как он меня растолкал. На сей раз идея была неожиданная и коварная. Заключилась она в том, чтобы под покровом ночи, вытащить из тумбочки Ветчинкина колбасу, достать ее из пакета и подсунуть сержанту под нос. «Рупь за сто, он ее сам сожрет и не заметит», - утверждал Сашка. У меня были сомнения, но, находясь в состоянии полусна, был не способен соображать, поэтому не стал спорить и благословил на подвиг.
       Ветчинкин спал в 4-5  койках от нас. Спал он крепко - своих проблем у него не было, а мировые не интересовали. Он был уверен в своем счастливом будущем, поскольку  в Харькове его ждала денежная работа в строительной конторе, которой руководил отец, тачка Жигули и любимая женщина, уже проживающая в его собственной квартире, однако реальное будущее Ветчинкина мне осталось неведомо, ибо после службы в армии я с ним никогда не общался.
       Опытный лазутчик Корябкин, дождавшись глубокой ночи, распихал меня для подстраховки, и, почти слившись с полом, пополз к тумбочке Ветчинкина. Я, сквозь тусклый свет лампочки дневального по роте, лежал на атасе, наблюдя с боевого поста, готовый в случае небходимости устроить страшный шухер, дабы в поднявшейся суматохе стало непонятно что произошло и по чьей вине. Но все было тихо. Корябкин беззвучно открыл тумбочку, вытащил колбасу и достал из пакета. Всего этого я почти не видел, но догадывался. Потом я почуял одурманивающий чесночный запах краковской колбасы, а еще через несколько секунд услышал приятное почавкивание, быстро переросшее в отвратительное чавканье с наслаждением. Сержант клюнул на наживку. Сашка посидел возле него на корточках еще минут 5, убедился, что дело пошло и уполз к своей койке. В казарме стоял такой колбасный аромат, что мне остро захотелось есть, но в тумбочке, кроме зубной щетки и тома Станислава Лема, ничего не было. Ах да, была еще пара грязных портянок, которые, забитые запахом колбасы, потеряли свою силу грозного оружия.
       Утро, несмотря на вопль дневального «Р-р-р-рота подъем!», выдалось тихим. Ветчинкин непонимающе вертел головой, и не мог с первого раза влезть в сапог. В положенные на одевание и застилание койки 45 секунд, он не уложился, впрочем он никогда и не стремился быть первым солдатом, поскольку командиры его всегда таковым назначали за лесть и подарки. Мы с Сашкой внимательно за ним следили. Он явно что-то искал, но ни к кому пока с вопросами не приставал. Мы начали вычислять с кого он начнет допрос. Впрочем, это было не сложно. Дедов – меня, Кота и Репина – он не тронет. Салаг–первогодок, скорее всего, тоже. Они были им так запуганы, что на воровство ни за что бы не решились. Таким образом он был вынужден дергать свой призыв.
       Корябкина трогать было опасно. Сашка на него смотрел с такой неприязнью, что зацепи его сержант неловким словом, моментально получил бы в физиономию, без надежды на сочувствие окружающих.
       Гава? Вряд ли. Он был парнем простодушным и честным. Гава мог, заикаясь от волнения, резать правду матку, но на воровство не пошел бы.
       Радик был умным и сильным, внимательным и тоже честным. Если кто-то осмеливался против него выступить, он обидчика строго отчитывал так, что тот до конца службы обходил Радика стороной. Но свою силищу Радик никогда не демонстрировал.
       Давлет, будучи мусульманином, свинину вообще не ел.
       Оставались Муравей – Ванька Токаренко и Швили. Оба были себе на уме, с изрядной хитринкой, и стырить вполне могли, что неоднократно демонстрировали. Причем Швили это делал с такой улыбкой, что на него и обидеться было невозможно. Он воровал только продукты и всегда делился ворованым с друзьями.
       Короче говоря, мы с Сашкой решили, что именно эти двое, вероятно, подвергнутся допросу. Наш рассчет оказался верным. Ветчинкин завел обоих в Ленинскую комнату и отпустил лишь через полчаса. Сашка подошел к Ваньке и невинно поинтересовался что произошло. Неужто Муравья посылают в секретную командировку? Но Ванька ответил, что Ветчинкин ищет вчерашний день, в котором была колбаса, которой теперь почему-то нет. Ванька же колбасу не брал, поскольку у них в Житомирской области делают совсем другую колбасу, а эту вонючую краковскую на дух не выносят.
       Швили можно было и не спрашивать, потому что русским он владел на уровне не самого изощренного мата, обильно пересыпанного непонятными, но красивыми, грузинскими словами. Да и что было с него взять, когда он будучи родом из небольшого городка Лагодехи, утверждал, что все детство провел в Тбилиси на улице Ленина – врал он всегда, но не по злобе.
       Однако Швили сам к нам подошел. Он любил Сашку и меня, и не прочь был с нами пообщаться при любой возможности. Больше грузин в роте не было, а соврать с причиной ли, без причины ли, хотелось.
       «Визвал миня этот х... калбасу б... искал. Не ел я его х... калбасу. Е.т.м. не знал я о ней. Знал би, б... – съел.»
       Вот на этом можно и закончить рассказ. Ветчинкин вынужден был проглотить свою злобу вслед за колбасой, и больше он по этому поводу никого не трогал, хотя во всем остальном оставался тем же гаденышем, что и раньше. Однако меня до сих пор интересует конец это незаконченной истории. Неужели до него так и не дошло, что он сам и съел свою колбасу?
19 марта 2026