Ветчинкин и колбаса

       Каждый служивый знает как ценятся в армии, присланные из дома, любимые продукты. Поэтому и дележка их среди друзей-сослуживцев несет в себе особое удовольствие. Почти все мои сослуживцы были ребятами не жадными и делились своим лучшим, полученным от родителей.
       Швили - Амиран Аладашвили - приносил апельсины, накачанные чачей, после которых ротный командир страший лейтенант Денисов неизменно удивлялся, как можно лежать в стельку пьяным после апельсина. Впрочем, всего один визит родителей Швили, наглядно продемонстрировал это стар.лею так, что он два дня из своего кабинета не выходил.
       Давлет Айдарбеков с радостью приносил нам конину из голых казахский степей, которую, даже из уважения к Давлету, есть было невозможно.
       Гава – Вовка Гаврилов из Тирасполя - всегда отдавал нам на распитие несколько бутылок домашней самогонки.
       Радик – Вова Радочин - угощал фруктами из своего сада откуда-то из-под Ростова.
       А я тащил из дома пельмени, благо, что в отличие от большинства других ребят служил не так далеко от дома, поэтому сваренные и укутанные в полотенце пельмени, за два часа дороги не успевали остыть, и на них набрасывалась вся рота в любое время дня и ночи, в зависимости от того, когда я приползал в расположение части из очередной самоволки.
       Так же поступали и все остальные солдаты, перечислить которых нет возможности. Но был у нас младший сержант Ветчинкин, который никогда, ни с кем, ни чем не делился, и полученные из дома продукты съедал сам, в лучшем случае угощая командиров. Сержант был крупным кабанчиком, с сытой самодовольной жлобской рожей. Он ходил, выпучив основательное брюхо, довольный своей жизнью и важностью поста, который занимал. Молодых он гонял нещадно, своих сверстников обычно нехотя терпел, а дедов, к каковым относился и я, старался не замечать, понимая, что за такого можно и по голове получить, и не только от старослужащих, но даже от старшины роты, стоявшего на страже дедовства.
       Сашка Корябкин – интеллигент, музыкант и алкоголик из Черкасс – был с Ветчинкиным одного призыва, и, хоть сержант его не трогал, музыкант ненавидел его жутко – их экзистенциально разделяли вопросы эстетики. Сашка много раз собирался Ветчинкину как-то нагадить, да все не получалось. Сашка вынашивал хитроумные планы мести, делился ими со мною, но я каждый раз отметал. Мы с Сашкой спали на соседних койках, приятельствовали, и, ложась спать, прежде чем уснуть, вели долгие беседы. Обычно речь шла о тяжелом роке, в котором Сашка был знатоком, или о доармейском пьянстве. Он мне напевал песни Сюзи Кватро и Пинк Флойд, которые знал наизусть на английском. Однако, при этом, его иной раз начинало колотить от планов мести Ветчинкину.
       Как-то раз, после получения сержантом продуктов из дома, среди которых был круг ароматнейшей колбасы, который мы успели почуять, Сашка разошелся не на шутку. Его планы мести были разнообразны и нереальны. Он в очередной раз заявил, что хочет колбасу своровать, но я снова отмел его идею. Было понятно, что если мы ее сожрем, то от нас будет так нести, что всякому станет ясно кто стырил. Сашка, замолчал, и я уже начал засыпать, как он меня снова растолкал. На сейчас раз идея была неожиданная и коварная, хотя я все еще не был уверен в успехе ее реализации, но обдумав, согласился. Идея заключалась в том, чтобы под покровом ночи, вытащить из тумбочки Ветчинкина колбасу, которая хранилась, как нам было известно, в пластиковом пакете, и подсунуть ее под нос Ветчинкину. «Рупь за сто, он ее сам и сожрет», - утверждал Сашка. Я, не сильно сонно вдаваясь в детали, согласился.
       Ветчинкин спал в 3-4  койках от нас. Спал он крепко, своих проблем у него не было, а мировые не интересовали. Он был уверен, что его ждет счастливое будущее, поскольку до’ма в Харькове его ждала любимая женщина, работа в конторе, которой руководил отец, тачка Жигули и собственная квартира, однако его реальное будущее мне осталось неведомо, ибо после службы в армии я с ним никогда не общался.
       Опытный лазутчик Корябкин, дождавшись глубокой ночи, распихал меня для подстраховки, и, пригнувшись почти к полу, пополз к тумбочке Ветчинкина. Я, сквозь слабый свет лампочки у тумбочки дневального по роте, наблюдал со своего боевого поста, чтобы в случае небходимости, если сержант проснется, поднять страшный шухер, дабы смешать все карты, и в поднявшейся суматохе стало непонятно что произошло и по чьей вине. Но все было тихо. Корябкин беззвучно открыл тумбочку, вытащил колбасу и развернул. Всего этого я почти не видел, но догадывался. Потом я почуял одурманивающий чесночный запах краковской колбасы, а еще через несколько секунд услышал приятное почавкивание. Сержант клюнул на наживку. Сашка постоял возле него еще минут 5, убедился, что дело пошло и вернулся в свою койку. В казарме стоял такой аромат колбасы, что остро захотелось есть, но в моей тумбочке, кроме засохшего пряника и тома Станислава Лема, ничего не было. Ах да, была еще пара грязных портянок, которые, забитые запахом колбасы, потеряли свою силу грозного оружия.
       Утро, несмотря на вопль дневального «Р-р-р-рота подъем!», выдалось тихим. Ветчинкин непонимающе вертел головой, и не мог с первого раза влезть в сапог. В положенные на одевание и застилание койки 45 секунд, он не уложился, впрочем он никогда и не стремился быть первым солдатом, поскольку командиры его всегда таковым назначали за лесть и мелкие подарки. Мы с Сашкой внимательно следили за Ветчинкиным. Он явно что-то искал, но ни к кому пока что с вопросами не приставал. Мы начали вычислять с кого он начнет допрос. Впрочем, это было не сложно. Дедов – меня, Кота и Сашку Репина – он не тронет. Салаг–первогодок, скорее всего, тоже. Они были им так запуганы, что на воровство ни за что бы не решились. Получается, он должен был дергать своих одногодок.
       Сашку Корябкина он бы не тронул. Сашка на него всегда смотрел с такой ненавистью, что зацепи сержант его неловким словом, моментально получил бы в голову, и никто бы его не пожалел.
       Гава? Вряд ли. Он был парнем простодушным и честным. Гава мог, заикаясь от волнения, резать правду матку, но воровать не стал бы.
       Радик был умным и сильным, внимательным и тоже честным. Если кто-то осмеливался против него выступить, он обидчика строго отчитывал так, что тот до конца службы обходил Радика стороной. Но свою силищу Радик никогда не демонстрировал.
       Давлет, будучи мусульманином, свинину вообще не ел.
       Оставались Муравей – Ванька Токаренко и Швили. Оба были себе на уме, с изрядной хитринкой, и стырить вполне могли, что неоднократно демонстрировали. Причем Швили это делал с такой улыбкой, что на него и обидеться было невозможно. При этом воровал только продукты и всегда делился ворованым с друзьями.
       Короче говоря, мы с Сашкой решили, что именно эти двое, вероятно, подвергнутся допросу. Наш рассчет оказался верным. Ветчинкин завел их обоих в Красный уголок – Ленинскую комнату и отпустил не менее, чем через полчаса. Сашка подошел к Ваньке и невинно осведомился о чем, мол, шла речь. Неужели Муравья посылают в секретную командировку? Но Ванька честно сказал, что Ветчинкин ищет вчерашний день, в котором была исчезнувшая колбасой. Ванька же колбасу не брал, потому что у них в Житомирской области колбасу делают совсем по другому, а эту вонючую краковскую он на дух не выносит.
       Швили можно было не спрашивать, потому что русским он владел на уровне не самого изощренного мата, обильно пересыпанного непонятными, но красивыми, грузинскими словами. Да и что было с него взять, когда он будучи родом из небольшого города Лагодехи, утверждал, что все детство провел в Тбилиси на улице Ленина – врал он всегда, но не по злобе.
       Однако Швили к нам сам подошел. Он любил Сашку и меня, и не прочь был с нами поговорить при любой возможности. Больше грузин в роте не было, а похвастаться с причиной ли, без причины, хотелось.
       «Визвал миня этот х... КАлбасу б... искал. Не ел я его х... калбасу. Е.т.м. не знал я о ней. Знал би, б... – съел.»
       Вот на этом можно и закончить рассказ. Ветчинкин вынужден был проглотить свою злобу, вслед за колбасой. Больше он никого по поводу колбасы не трогал, хотя во всем остальном оставался тем же гаденышем, что и раньше. Однако меня до сих пор интересует конец истории. Неужели до него так и не дошло, что он сам и съел свою колбасу?
19 марта 2026