Сорока-ворона. 30. Платок с кружевом

Потом еще часа три я провалялся на кровати, листая  все ту же грязную книжку с романом Жоржа Бернаноса. У него еще необычное название. Название было как раз в точку, а именно «Под солнцем сатаны». Здесь, в Лазурном было такое же солнце. Мне, под мою историю подходило только название, остальное:  мучительные поиски веры молодым аббатом - было мимо, хотя там тоже была женщина. Что-то я читал, но многое пропустил, то представляя Ольгу с ее «я за тебя замуж не выйду» («Хм! А кто тебя туда звал?»), то Нину, как в первый день она сказала мне «Давай прогуляемся», - и чем это закончилось, но тогда я был уверен, что будет продолжение, и вроде как прочитал ее, потому что забросил назад  в тумбочку и больше к ней не возвращался. Я - почти бедный аббат из романа, потому что тоже искал. Хотя не помню: он нашел то, что искал, или не нашел. Но я не хочу быть им. Я им и не был. У меня с ним нет ничего общего: я не искал веры.

Того, что было со мной, могло и не быть. Собственно, ничего и не было. А был сон. Не скрою, приятный. Я сидел на кровати,  смотрел в одну точку, без высоких и благородных чувств, без желаний, испытывая полное безразличие к происходящему,  к происшедшему, и думал, что все, что не настоящее –  сон.

Если вернуться к Нине, то настоящей она была с дочкой в столовой. Тогда я еще придрался к ее юбке. Причем здесь она? Она была ни при чем.

Но как же хочется его досмотреть! Сильно хочется.

Я встал с кровати и, проведя рукой по волосам, вышел наружу. Солнце жгло, резало огнем, как электровыжигатель. На пляже новые люди. Анатолия Трофимовича и Таню я давно не видел. Анна и Степан тоже уехали после обеда. Не было на привычном месте полной женщины и остальных: Нины с двумя короткими косички, Лизы, которая постоянно щурилась, девочки трех лет.

Ночевкина тоже не было. «Что за манера пропадать в самый неподходящий момент?!»

Я разделся и, подложив под голову рубашку, лег на песок.
 
Надо ли рассказывать о том, что весь следующий день я тоже проскучал. Зато дальше меня ждали новые приключения.

В последний раз Нина дала мне белый батистовый платок с кружевом.

-Зачем он мне? – спросил ее я. – Он даже не мужской.

-Это тебе на память обо мне, - ответила она.

-Если на память, - я вдохнул его сладковато-пряный запах, - то спасибо.

Он пахнул Ниной: ее телом, бельем, наконец, любимой косметикой.

Может, она подарила мне его, чтоб его запах вызывал у меня желания.

Платок и сейчас у меня в книжке вместо закладки. И пока мы окончательно не расстались, я дышал им, я жил вчерашними воспоминаниями о наших встречах и желал новых свиданий.
 
Теперь я знаю, что платок к разлуке. Если это так, и Нина знала об этом, то она подарила его мне не только для этого, не только для того, чтоб, мысленно возвращаясь к нашим разговорам, к нашей любви, я получал удовольствие, но и для другого. Тогда (и сейчас) меня раздирали противоречия. Моя душа была не на месте. Я бросался из крайности в крайность: то она любила меня, то имела план. Мы и так должны были расстаться. Но, когда я придумал, что в платке скрыта уловка, что это обыкновенное женское коварство, то тогда выходило, что тут был расчет на то, чтоб расстаться навсегда. Тогда Ночевкин прав. Тогда море и Лазурное - не море вовсе, а остров Буян, то есть не реальность, а фантазия (сон). На том острове камень алатырь, я вроде как его искал и нашел, это видно из того, что все мои желания были исполнены, как и должно быть в сказке.

Она любила меня. Любил ли я ее? Мог бы платок разлучить нас? Мог, если б она не ответила на мое письмо. Но об этом потом.

А пока я летел из Херсона домой на АН-2. В салоне две скамейки. На скамейках шесть человек с одной стороны и шесть с другой. Перед взлетом нам выдали пакеты на тот случай, если будет рвота. Когда мы попадали в «яму», содержимое желудка поднималось к горлу и, казалось, что сейчас, в эту минуту из меня выльется завтрак и ужин тоже. К этому надо прибавить то громкий, то бубнящий звук работающего двигателя. Временами он был таким громким, что я не слышал Ночевкина. Он сидел рядом и постоянно о чем-то бубнил, как самолет. Летели мы долго. Потом, вспоминая этот полет, я смеялся, мол,такое впечатление, что это был не самолет, а муха.