Больничная Джоконда...

Запах больницы, это особый запах. Это не просто запах лекарств, хлорки и казённой еды. Это запах остановившегося времени...

Сергей лежал на жёсткой койке, застеленной казённым бельём, и смотрел в высокий потолок с облупившейся краской. Четыре дня назад его привезли на Скорой с дикой болью, скрутившей живот в тугой узел. Диагноз, язва двенадцатиперстной кишки, обострение, койко-месяц минимум. В его сорок лет, когда жизнь, казалось бы, только набирает обороты, работа, машина, редкие, но приятные отношения,  такой вердикт звучал,  как приговор...

Палата была мужская, на четверых. Соседи попались колоритные. Дед Иван Филиппович, семьдесят пять лет, с хроническим бронхитом, который он заработал ещё на заводе. Толстый Сан Саныч, дальнобойщик с гипертоническим кризом, который не выпускал из рук чёток и постоянно вздыхал о потерянном  рейсе. И молодой пацан Лёха, ровесник двухтысячных, с подозрением на аппендицит, который не выпускал телефон из рук.

Первые дни Сергей вообще никого не замечал. Боль, тошнота и капельницы выпили из него все силы. Но организм, к счастью, оказался крепким, и к исходу пятого дня Сергей воспрял духом. Боль ушла, сменившись тупой, нудной ноющей болью, которую можно было как-то терпеть, появился аппетит и, самое главное,  нестерпимая скука...

И тут он вспомнил про магнитофон. Старая, еще кассетная «Весна», которую он захватил из дома почти из ностальгических соображений, и пакет с кассетами.

— Мужики, — тихо спросил он, приподнявшись на локте. — Послушать музыку не хотите?

Дед Иван Филиппович, который дремал, открыл один глаз:

— Чего?

— Музыку, говорю, можно включить? Хочу послушать, если вам не помешаю...

Сан Саныч оживился. Он отложил чётки:

— А что за музыка-то? Не этот, как его… рэп?

— Да разная есть. «Секрет», «Браво», «Мираж», — Сергей перебирал кассеты, вчитываясь в корявые надписи на наклейках. — «Ласковый май» есть…

— Оооо! — Лёха аж подскочил на койке, забыв про свой аппендицит. — «Мираж» — это тема! Батя, давай «Мираж»! Это ж девяностые, дэнс!

Так в палате №6 заиграла музыка. Сначала тихо, только для себя. Но уже через час Сан Саныч попросил сделать погромче, потому что под «Я снова вижу тебя во сне» вспоминалась молодость и его  рейсы в Сочи. Дед Иван Филиппович, который поначалу ворчал, к вечеру уже подстукивал пальцем по тумбочке в такт незамысловатому ритму. Палата ожила. Хлорка и скука отступили перед напором синтезаторных мелодий и наивных текстов про любовь. Сергей чувствовал себя почти героем. Он лежал, слушал и смотрел, как за окном больничного сада падает желтый лист...

На второй день этого музыкального бума в палату вошла уборщица.

Сергей и раньше её видел, мельком, сквозь пелену боли. Но сейчас, когда сознание прояснилось, он разглядел её впервые так пристально. Женщина примерно его возраста, в простеньком синем халате, перетянутом на узкой талии. Халат, хоть и был служебным, сидел на ней… очень  интересно. Он не висел мешком, а даже облегал её фигуру. Сергей отметил про себя широкие, крепкие бёдра, которые, казалось, вот-вот разорвут грубую ткань, и сильные ноги в стоптанных тапках. Грудь под халатом угадывалась немного тяжелая, но очень высокая. Чуть выдающийся вперёд, мягкий и аппетитный животик делал её фигуру не модельной, но очень настоящей, живой, женственной. Лицо простое, русское: светлые волосы, на щёках румянец от работы, глаза большие, серые, с усталыми морщинками в уголках.

И тут он заметил руку. Левую. Она висела вдоль тела как-то неестественно, кисть была сухой, чуть скрюченной. Когда она взяла швабру, то делала это только правой, а левой лишь придерживала древко, сгибая руку в локте, но не в запястье...

Катерина... Так её называла медсестра, когда делала замечание:

— «Катерина, тут плохо вымыто!»...

Она молча, ловко орудуя одной рукой, подмела пол, затем окунула швабру в ведро и принялась мыть, отодвигая тапки больных. Лёха, у которого от лекарств и безделья играли гормоны, проводил её взглядом и хмыкнул:

— Ничёё так,  тётка! Задница прям огонь. Жалко, рука…

— Цыц, щенок, — беззлобно оборвал его Сан Саныч. — Не в руках счастье!

Сергей промолчал, но почему-то слова пацана его зацепили. Он смотрел, как она моет, как наклоняется, и халат сзади натягивается, обрисовывая округлости, а спереди, когда она поворачивалась, в вырезе мелькала бледная кожа шеи и вся грудь без лифчика. В этом не было пошлости, было что-то щемящее, домашнее, что ли...

Она вышла так же молча, как и вошла, забрав ведро.

— Хорошая женщина, — неожиданно подал голос дед Иван Филиппович. — Молчаливая. Не то что прежняя, та,  как сорока трещала. Всё очень тут убирает хорошо, царствие ей небесное… тьфу ты, то есть, здоровья ей!
Одна ведь давно. Мужики от руки её шугаются. А душа, она ведь не в руке!

Прошло ещё несколько дней. Музыка звучала всё громче и веселее. Соседи прониклись и уже сами просили:

— «Серёг, давай ту, где про белые розы!».

Катерина заходила дважды, а иногда и трижды в день,  утром и после обеда. Сергей ловил себя на мысли, что ждёт сейчас уже  этих уборок. Ему нравилось наблюдать за ней. Она делала свою работу спокойно, не обращая внимания на взгляды. Но он заметил, что, проходя мимо его кровати, она стала чуть замедляться, а однажды, когда он улыбнулся ей, она едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась в ответ...

И вот в один из дней случилось то, с чего всё и  началось...

Было около одиннадцати утра. Сан Саныча и Лёху увели на физиопроцедуры, дед Иван Филиппович дремал после укола, отвернувшись к стене. Сергей лежал и слушал кассету «Браво». Хрипловатый голос Жанны Агузаровой пел про «желтые ботинки». В палате было тихо и солнечно.
Дверь скрипнула. Вошла Катерина. Сегодня она выглядела как-то иначе. Может, выспалась? В волосах блестел лучик солнца, на щёках румянец был ярче обычного. Она взяла швабру и начала мести.
Сергею стало неловко. Он, здоровый мужик, лежит, как бревно, слушает музыку, а женщина с одной рукой работает. Он встал...

— Давайте я помогу, — сказал он, подходя к ней и протягивая руку к швабре.

Катерина вздрогнула, отшатнулась, прижимая швабру к себе. Её серые глаза расширились от испуга и смущения.

— Да Вы что! Ложитесь, больной! — голос у неё оказался низким, чуть сиплым, но приятным. — Не положено. Я сама!

— Да бросьте, — мягко настаивал Сергей. — Мне же не трудно!

— Нет-нет, — она упёрлась, и он видел, что его попытка помочь ей неприятна. Стыдно ей было, что ли, за свою руку? Он понял это и отступил. — Ну, как хотите. Извините...

Он лёг обратно, но чувство неловкости осталось. Чтобы загладить ситуацию, он тихо спросил:

— Может, музыку погромче сделать? Вы любите «Браво»?

Катерина, уже начавшая мести, на секунду остановилась, прислушалась к мелодии и чуть заметно кивнула:

— Можно... Хорошая песня!

Сергей прибавил громкость. Катерина продолжала работать, но теперь она приблизилась к его кровати. Она мела под ней, и он видел её склонённую спину, тугое натяжение халата на бёдрах. В голове у него слегка помутилось от этих близких, живых форм.
В какой-то момент она выпрямилась, поправила выбившуюся прядь волос и, чтобы пройти к тумбочке у его изголовья, наклонилась прямо над ним. Халат спереди отвис, и Сергей увидел то, от чего у него перехватило дыхание.
В вырезе халата, совсем рядом, буквально в нескольких сантиметрах от его лица, он увидел грудь. Крепкую, тяжёлую, красивую грудь с большими тёмными сосками. Под халатом совсем  не было лифчика. Кожа была белой, нежной, покрытой мелкой дрожью от прохладного воздуха палаты.
У Сергея потемнело в глазах. Это было настолько неожиданно, настолько интимно и волнующе в этой стерильной больничной обстановке, что он забыл, как вздохнуть. Кровь прилила к лицу. Дед Иван Филиппович спал. Музыка играла. А между ними, в этой доле секунды, промелькнуло что-то электрическое...
Катерина, видимо, почувствовала его взгляд. Выпрямилась, одёрнула халат. Щеки её вспыхнули алым цветом...

— Извините, — прошептала она одними губами.

— Не извиняйтесь, Вы  красивая женщина, — выдохнул Сергей. Голос его прямо таки сел. — Вы… Вы замужем?

Вопрос вырвался сам собой. Она замерла:

— Нет, — ответила тихо. — Разведёнка я...

Сергей почувствовал, как внутри него что-то вздрогнуло. Отчаяние и надежда смешались вместе. Он не знал, что на него нашло. Наверное, больница, оторванность от жизни и эта случайная, такая живая красота, которую он только что увидел?

— А зря, — сказал он, и сам удивился своей смелости. — Вы  приятная женщина. Мне Вы очень нравитесь!

Катерина стояла, вцепившись в швабру здоровой рукой. Казалось, она сейчас упадет в обморок. На  её лбу выступила мелкая испарина, она вся взмокла от волнения. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. Резко развернулась, схватила ведро и, чуть не споткнувшись о порог, вылетела из палаты.
Сергей остался лежать, глядя в закрывшуюся дверь. Сердце колотилось, как бешеное.

«Ну ты и дураааак, — сказал он сам  себе. — Чего пристал к человеку?»

Но вечером того же дня Катерина зашла к ним… четвёртый раз...

Сначала пришла мыть пол после обеда, хотя обычно мыла утром. Потом пришла проверить, полные ли бачки с водой. Потом зачем-то принесла свежие мешки для мусора. И в четвертый раз,  просто зашла и спросила, не нужно ли чего больным. И каждый раз она старалась оказаться поближе к койке Сергея. Когда она проходила мимо, её бедро почти касалось его кровати. Она наклонялась поправить простыню на соседней пустой койке, и он снова видел этот разрез халата. Она делала это не случайно. Она показывала ему себя. Застенчиво, как-то  неумело, но откровенно...

На следующий день Лёху выписали, и его койка опустела. Катерина пришла убирать. Сан Саныч и дед Иван Филиппович смотрели телевизор в холле, Сергей был один.
Катерина мыла пол возле его кровати, стоя к нему спиной. На ней был тот же халат, но сегодня он казался Сергею самым желанным предметом гардероба в мире. Она наклонилась, выжимая тряпку, и халат сзади натянулся, обрисовав две тугие, круглые половинки попы.
Сергей не выдержал. Это было сильнее его. Он привстал и, как бы шутя, слегка, одними пальцами, шлепнул её по этой упругой округлости.
Катерина замерла. Медленно выпрямилась. Повернулась к нему. Ее лицо горело огнём, глаза были влажными.

— Ох, — только и выдохнула она.

— Извини, — прошептал Сергей, чувствуя, как его самого бросает в жар. — Рука сама как-то …

Она молчала несколько секунд, а потом вдруг улыбнулась. Робко, растерянно, но это была улыбка. И в этой улыбке было всё: и смущение, и благодарность, и что-то ещё, глубоко женское, что просыпается, когда тебя касается мужчина, который тебе тоже  небезразличен...

— Шутник, — тихо сказала она и, быстро домыв пол, ушла, но в дверях оглянулась и посмотрела на него долгим взглядом.

Сергей понял: всё... Он пропал...

Прошёл ещё один день. Сергей места себе не находил. Он ждал её, как мальчишка. И она пришла. Утром, сделав уборку, Катерина задержалась в дверях, оглянулась на Сергея и, когда никто не смотрел, быстро и тихо сказала:

— Сережа, после обеда, когда уберёмся, зайди ко мне в подсобку. В конце коридора. Там… там полка оторвалась, прибить надо, поможешь?

И вышла, не дожидаясь ответа...

Сергей кивнул, хотя она уже не видела этого.
После обеда у него действительно не было никаких процедур. В два часа он, надев больничный халат поверх пижамы, тихо вышел в коридор и направился в конец, туда, где была дверь с табличкой «Хоз. инвентарь».
Он постучал. Дверь приоткрылась, и теплая ладонь втянула его внутрь.

Подсобка оказалась крошечной, заставленной вёдрами, швабрами, пахло мылом и порошком. Горела тусклая лампочка...

— Вот здесь, — Катерина указала на перегородку, где действительно болтался гвоздь:

— Крючки бы повесить надо, халаты вешать!

Сергей взял молоток и гвозди, которые она приготовила. Работа заняла минуту. Он прибил крючок, поправил его, повернулся к ней:

— Готово...

Она стояла совсем близко. В полумраке её глаза блестели. Сергей хотел сказать что-то еще, но не успел...

Катерина шагнула к нему и прижалась всем своим телом. Её руки,  и здоровая, и больная, согнутая в локте,  обхватили его, прижали к себе. Она спрятала лицо у него на груди.
Сергея словно током ударило. Он почувствовал это крепкое, горячее, живое тело. Узкую талию под халатом, широкие бёдра, мягкий живот, прижавшийся к нему, и эту невероятную грудь, расплющившуюся о его грудь. В тесной подсобке их тела сплелись. Он обнял её в ответ, запустил руки под халат, на голую спину. Кожа у неё была горячей и гладкой.
Она подняла голову, и он поцеловал её. Вкус её губ был простым и пьянящим,  как свежий огурец и больничный чай. Она ответила жадно, неумело, со всей накопившейся за годы одиночества тоской.
Подсобка была слишком мала... Они оба это понимали. Здесь можно было только стоять, прижавшись друг к другу, и целоваться, пока не кончится воздух в лёгких...

— Серёжа, — прошептала она, оторвавшись от его губ, тяжело дыша. — Я на Проезжей живу! Дом два, квартира три. Это здесь рядом, за забором...

— Катя… — выдохнул он, гладя её по спине, чувствуя, как дрожит каждый и его и её  мускул.

— У меня три дня отгулов с завтрашнего дня. Вместо меня Маринка будет убирать. — Она говорила быстро, словно боялась не успеть. — Приходи завтра после обеда.  Приходи, Серёжа!

Она снова поцеловала его, быстро и крепко, и отстранилась. Поправила халат, вытерла губы.

— Иди, — сказала она. — Иди уже, а то хватятся меня...

Сергей вышел из подсобки на ватных ногах. Коридор больницы плыл перед глазами. Он шёл в палату и чувствовал на губах её вкус, а в руках  жар её тела...

Ночь Сергей почти не спал. Ворочался на жёсткой больничной койке, слушал, как посапывает дед Иван Филиппович, и думал о Катерине. О её широких бёдрах, о тяжёлой груди без лифчика, о том, как она прижималась к нему в тесной подсобке. Мысли путались, уносили его то в жаркое марево воспоминаний об этих касаниях, то в холод реальности:

— «Что я делаю? Я же тут лежу с язвой. А она… какая она? Стоит ли?»

Но образ её серых глаз, влажных от смущения и желания, перевешивал все сомнения. Завтра. После обеда. Адрес она ему сказала чётко...

Утром он еле дождался завтрака, обхода, процедур. Вместо Катерины пришла другая уборщица,  шумная, полная женщина по имени Марина, которая с порога сразу затараторила:

— Ну что, мужики, Катька в отгулы ушла! Я теперь за главную! Чего, орёлики, музыку-то погромче можно сделать?

Сергей только кивнул. Сердце ухнуло вниз. Значит, правда. Не показалось. Она ушла. И ждёт там его...

Ровно в два часа дня, когда в палате после обеда наступила тишина (Сан Саныч уснул, дед смотрел телевизор в холле), Сергей оделся. Не в больничное, а в свое,  джинсы, свитер, которые привезли родственники. В зеркало на тумбочке он глянул мельком: бледный после больницы, но глаза горят, как у волка на охоте.
Вышел в коридор, никем не замеченный, миновал пост медсестры (та читала журнал), спустился по лестнице черного хода, которым грузчики носили продукты, и через служебный выход выскользнул на улицу...

Воздух!
Осенний, прохладный, пахнущий прелыми листьями и свободой. Забор больницы он обошёл за минуту. Проезжая улица оказалась тихой, застроенной старыми двухэтажными домами. Дом два стоял чуть поодаль, облупленный, с облезшей краской на стенах, но с палисадниками под окнами. Второй подъезд...
Третья квартира...


Сергей толкнул тяжёлую дверь, поднялся на второй этаж. Квартира три была прямо напротив лестницы...

Он постоял секунду, прислушиваясь к бешено колотящемуся сердцу. Нажал кнопку звонка. В глубине раздалась трель, и почти сразу щёлкнул замок.
Дверь открылась. На пороге стояла Катерина.
Не в халате. В простом домашнем платье, тёмно-синем, в мелкий цветочек, с коротким рукавом. Платье облегало её фигуру ещё откровеннее, чем халат. Ткань мягко струилась по широким бёдрам, обтягивала талию и высокую грудь. Волосы были распущены, светлой волной падали на плечи. На ногах  мягкие тапочки. Она улыбалась, но в глазах стояло то же волнение, что и у него.

— Заходи, — тихо сказала она, посторонившись.

Сергей перешагнул порог. Квартира оказалась маленькой, но чистой и уютной. Прихожая, за ней комната. Пахло чем-то домашним, может, пирогами, и едва уловимо её духами, теми самыми, что он почувствовал тогда ещё,  в подсобке.
Он повернулся к ней. Она стояла близко, теребя край платья.

— Пришёл… — выдохнула она.

— Пришёл, — ответил он.

Мгновение они смотрели друг на друга, и это было длиннее, чем вся его  прошлая жизнь. Потом она шагнула к нему, и он шагнул к ней. На этот раз не было той судорожной, испуганной хватки, как в подсобке. Была медленная, тягучая нежность. Он обнял её за талию, притянул к себе. Она положила здоровую руку ему на плечо, а больную, согнутую в локте, прижала к его груди. Он чувствовал тепло этой руки через свитер, и это было не отталкивающе, а невероятно трогательно.
Он поцеловал её. В губы, медленно, осторожно. Она ответила, и поцелуи её  становились всё   жарче. Он гладил её по спине, чувствуя каждую косточку позвоночника под тонкой тканью, потом ниже, на талию, на округлость бёдер...

— Пойдём, — прошептала она, отрываясь от него, и взяла его за руку.

Она повела его в комнату, но не на диван, а дальше, в маленькую спальню. Там стояла широкая деревянная кровать, застеленная цветастым покрывалом, и комод с зеркалом. В комнате было сумрачно из-за задёрнутый тюлевых занавесок.
Катерина остановилась у кровати, повернулась к нему. Сергей смотрел на неё и не мог насмотреться. В полумраке её фигура казалась еще более женственной, манящей.

— Катя… —  произнёс он.

Она улыбнулась, чуть смущённо, и сама потянула вверх подол платья. Сергей помог ей. Платье взметнулось вверх, скользнуло по плечам, и она осталась перед ним в простых белых трусиках и без лифчика. Он уже знал, что она не носит его, но сейчас, увидев её грудь целиком, при свете, он даже замер от восхищения.
Это была грудь зрелой, когда-то давно  кормившей женщины,  тяжёлая, с широкими тёмными сосками, немного обвисшая, но от этого еще более желанная, совсем настоящая. Кожа на животе была чуть тронута складочками, бёдра широкие, с ямочками на округлостях. И эта её левая рука, чуть прижатая к телу, делала её вообще  беззащитной, трогательной до боли...

Она стояла перед ним, открытая, и ждала. Ждала его оценки? Его отказа? Его желания?

Сергей шагнул к ней, обхватил ладонями её лицо, поцеловал в лоб, в глаза, в щёки.

— Какая же ты..., — прошептал он. — Самая лучшая!

Она закрыла глаза, по щеке скатилась слезинка...

— Дурачок ты, Серёжа… — выдохнула она, но губы её всё же  улыбались.

Он разделся сам, быстро, сбрасывая одежду на пол. Она легла на кровать, и он лёг рядом. Их тела соприкоснулись, и это было подобно разряду молнии. Он чувствовал её жар, её дрожь, её руки, гладящие его спину, плечи. Её кожа пахла чистотой и едва уловимо, но заметно,  дрожью и волнением.
Он целовал её шею, ключицы, спускаясь ниже, к груди. Она выгнулась, застонав...
Он ласкал её грудь долго, нежно, чувствуя, как сосок твердеет под губами. Она гладила его по голове, шептала что-то бессвязное...
Это было сумасшествием...

Он смотрел на её лицо, искаженное страстью, на полуоткрытый рот, на мокрые от пота волосы на лбу, и чувствовал, что никогда ещё не был так близок с женщиной. Не было этой обычной гонки за оргазмом, было нежное и страстное  слияние, единение двух одиноких людей, нашедших друг друга в больничной палате под музыку из кассетника «Весна».
Она содрогалась всем телом, впиваясь ногтями ему в спину, заглушая свой стон в подушку...

Они после лежали, тяжело дыша, переплетясь своими. телами. В комнате было тихо, только слышно, как за окном чирикнул воробей и проехала машина. Сергей гладил её по влажному плечу, целовал в висок. Она молчала, уткнувшись носом ему в шею.

— Хорошо-то кааак… — прошептала она наконец с выдохом. — Серёжа, а это не сон?

— Не сон, — усмехнулся он. — Вот же я, щипани меня!

— Не надо щипать, — улыбнулась она. — Лежи уж, больной!

— Какой я теперь больной? — хмыкнул он. — Здоровее всех здоровых!

Они пролежали так до самого вечера. Разговаривали, пили чай на кухне, снова возвращались в постель...

Она рассказала ему всё о себе. Как  Катерина, сорока одного года, развелась пять лет назад, как  муж ушёл к другой, здоровой, как он сказал ей  напоследок, хотя до этого развода делал вид, что не замечал её такой руки...
Сын учится в городе, приезжает совсем редко. Работает она здесь уборщицей уже десять лет. Рука у неё такая  с рождения, к этому она привыкла, но мужчины… мужчины никак не привыкали...
Одни брезгуют, сторонятся, другие жалеют, а жалость к себе она вообще не выносит. Сергей слушал и чувствовал, как в груди разливается тепло. Не жалость. Нежность тихая...

Он  ей рассказал о себе: разведён тоже  давно, дочь взрослая, живёт своей жизнью, он работает в автосервисе, язву заработал на нервах и нерегулярном питании.

— Теперь будешь регулярно питаться, — серьезно и с улыбкой сказала ему Катерина. — Я тебя кормить буду на убой!

В больницу он вернулся к самому отбою, просочившись через тот же служебный вход. Сан Саныч глянул на него хитро:

— Гулял что ли, Серёга?

— Воздухом дышал, — буркнул Сергей, падая на койку. Всё тело ломило от непривычной нагрузки, но на душе было светло и чисто...

На следующий день он снова ушёл после обеда. И на следующий...

Три дня отгулов Катерины пролетели, как один миг. Они стали почти мужем и женой в этих трёх комнатках, на этой широкой кровати. Он узнал каждый изгиб её тела, каждый вздох, каждый её стон. Она научилась не стесняться своей руки, потому что, он целовал её, эту несчастную сухую кисть, и говорил, что она красивая женщина. И она ему  верила... Потому что,  в его глазах была правда...
И она это так и видела...

В последний вечер, когда уже завтра ей надо было  выходить уже на работу, а ему лежать в больнице минимум ещё две недели, они лежали в постели, и она гладила его по груди.

— Серёжа, — тихо спросила она. — А что дальше будет?

Он повернулся к ней, посмотрел в её серые, преданные глаза.

— А что должно быть? — спросил он. — Я выпишусь. И перееду к тебе. Если ты не против!

Она замерла:

— Не шути так!

— А я и не шучу, — сказал он серьёзно. — Я за эти три дня понял, Катя, что ты,  это то, чего у меня никогда не было. Дом. Покой. Радость. Я с тобой,  как будто выздоравливаю не от язвы, а от всей прошлой жизни. Ты согласна?

Она заплакала. Слезы текли по щекам, но она улыбалась.

— Глупый, — всхлипывала она. — Глупый, хороший мой!
Конечно, я согласна. Я уже три дня только об этом и думаю, как ты, вдруг,  уйдёшь и не вернёшься!

— Вернусь, — пообещал он, целуя её мокрые глаза. — Обязательно вернусь. Куда ж я от тебя денусь теперь?

В больницу Сергей возвращался другим человеком. Он поймал себя на мысли, что с нетерпением ждёт утра, чтобы увидеть её. Теперь она приходила убирать, и в её движениях появилась уверенная мягкость, а в глазах  тайна, понятная только им двоим. Когда она проходила мимо его кровати, их взгляды встречались, и по телу пробегала тёплая волна. Иногда, если никого не было, она быстро касалась его руки, и он сжимал её пальцы в ответ.

Сан Саныч, старый проныра, однажды ухмыльнулся:

— Слышь, Серёга, а наша-то Катерина расцвела прямо! Ходит, сияет. Не твоих ли рук дело?

Сергей сделал невинное лицо:

— Понятия не имею, о чем Вы, Сан Саныч. Может, она витамины пьет?

— Ага, витамины, — хмыкнул тот. — Витамин «С», называется. Ну-ну!

Дед Иван Филиппович только покачивал головой и довольно улыбался в усы.

Оставшиеся две недели пролетели быстро. Выписка пришлась на субботу. Сергей собрал нехитрые пожитки, сунул под мышку кассетник «Весна», попрощался с соседями.

— Ты это..., — сказал Сан Саныч на прощание. — Не пропадай. Если чего, заходи, посидим. Без музыки скучно нам будет...

— Заходи, Серёжа, — поддержал его  дед Иван Филиппович. — Дай бог тебе счастья. Ты мужик хороший!

Сергей вышел из больничных ворот. На улице стоял холодный октябрь, но солнце светило ярко. Он глубоко вздохнул и направился не на остановку автобуса, а в сторону Проезжей улицы. К дому два, квартире три...

Она ждала его. Стояла у окна и, увидев его, замахала здоровой рукой. А второй, больной, прижимала к себе край занавески, словно боялась, что он исчезнет.
Сергей улыбнулся, помахал в ответ и ускорил шаг. В пакете, который он нёс, кроме кассет и магнитофона, лежала коробка конфет и бутылка хорошего вина. А в кармане,  обручальное кольцо, купленное по дороге в ларьке. Простое, серебряное. Но он точно знал, что оно ей подойдет...

Через месяц они расписались в районном ЗАГСе...

Свидетелями были Сан Саныч (который уже выписался и даже  приехал специально) и Марина, та самая шумная уборщица, что подменяла Катерину.
Гуляли скромно, дома. На столе были пироги, салаты и та самая бутылка вина. А в углу комнаты, на тумбочке, стоял кассетник «Весна» и тихо играл «Браво».

— За молодых! — провозгласил Сан Саныч.

— За любовь! — добавила Марина.

Сергей и Катерина сидели рядом, держась за руки. Он смотрел на её профиль, на то, как она улыбается, на её левую руку, лежащую на столе, и думал о том, что язва желудка,  лучшее всё же, что случилось в его жизни! Потому что привела его сюда. К ней...

Катерина, словно почувствовав его взгляд, повернулась и улыбнулась ему робкой и счастливой улыбкой, от которой у него до сих пор темнело в глазах.

— О чём задумался? — тихо спросила она.

— О тебе, — ответил он. — Всегда о тебе теперь думаю...

И это было тоже правдой...