Болдинская бессонница

БОЛДИНСКАЯ БЕССОННИЦА


Действующие лица:

ПУШКИН — 31 год.
МОЦАРТ — в светлом.
САЛЬЕРИ — в черном.


Комната. Ночь. Свеча. Рукопись. Пушкин сидит за столом, спит лицом в листы. Храпит. На полу — скомканное одеяло, опрокинутый стул.

Входит МОЦАРТ. Садится на край стола, свешивает ноги, начинает играть на воображаемой скрипке, но так, что его движения издают реальные звуки — то скрип половиц, то звон стекла, то вздох свечи.

МОЦАРТ (громко, на ухо Пушкину): Там соль-диез, Александр Сергеевич. Вы её не дописали. Она капает мне на голову уже три часа.

Пушкин вскидывается, сметает рукой стопку книг. Хватается за голову, щупает темя.

ПУШКИН: Там? Где «там»? У меня в голове?

МОЦАРТ: Нет, в партитуре. Которая у вас в голове. А у меня — капает. (Показывает на плечо.) Видите? Соль-диез. Мокрая.

Пушкин смотрит на плечо Моцарта. Ничего не видит. Трет глаза.

ПУШКИН: Вы — из чернильницы. Я вас выдумал.

МОЦАРТ: Обычно я из ушей вылезаю. Но чернильница — тоже вариант. (Заглядывает в чернильницу.) Там ещё пол-оперы осталось. И один недописанный Сальери.

ПУШКИН: Сальери — в столе. В верхнем ящике. Вместе с цензурным разрешением.

Из-под стола медленно поднимается САЛЬЕРИ. Поправляет жабо. Садится на пол, прислонившись к ножке стола.

САЛЬЕРИ: Здесь тесно. И пахнет Ruslan and Ludmila. Это ваш эпос? Он пропитал дерево.

ПУШКИН: Что вы делаете под моим столом?

САЛЬЕРИ: Жду, когда вы меня допишете. Или перепишете. Или отравите. Я человек терпеливый. Я итальянцев терпел тридцать лет. Ваш стол я как-нибудь выдержу.

МОЦАРТ (спрыгивает со стола, подходит к Пушкину, отбирает у него перо): Слушайте, Александр Сергеевич. У нас к вам деловое предложение.

ПУШКИН: У вас? Двое из моей головы?

МОЦАРТ: Во-первых, я не из головы. Я из Зальцбурга. Во-вторых, мы тут посовещались (кивает на Сальери, который медленно кивает в ответ) и решили, что вы должны нас развести.

ПУШКИН: Развести?

МОЦАРТ: Ну да. Я хочу быть гением, он хочет быть не убийцей. Вы нас написали, вы нас и разводите. Как Гамлета с могильщиками.

САЛЬЕРИ (поднимается, отряхивает колени): Я не прошу невиновности. Я прошу сложности. Вы дали миру формулу: Моцарт — божество, Сальери — змея. Мир её съел. Мне теперь даже в Вене не подают кофе без яда. (Достает из кармана чашку, отпивает.) Это цикорий. Я проверял.

ПУШКИН: Это трагедия. В трагедии нужны злодей и жертва.

МОЦАРТ: Ах, значит, я жертва? (Начинает хохотать.) Я умер в тридцать пять, у меня остался реквием, тысяча фальшивых писем и сын, который торговал моими нотами на вес. Я — жертва системы, Александр Сергеевич. Системы под названием «гениальность». Вы бы попробовали. Это как быть любимым ребенком у папы, который никогда не приходит.

Сальери смотрит на Моцарта с неожиданным интересом.

САЛЬЕРИ: Вы говорите как я.

МОЦАРТ: Я говорю как человек, который тридцать лет слышал «Вольфганг, почему ты не такой, как все?» А потом услышал: «Вольфганг, почему ты такой?» И то, и другое — убивает. Вы, Антонио, выбрали яд. Я выбрал простуду. Разница только в том, что ваш яд — красивый.

Пушкин садится на стул, обхватывает голову руками.

ПУШКИН: Я хотел написать о том, как искусство пожирает человека.

МОЦАРТ: Написали о том, как один итальянец съел другого австрийца. Это называется «этническая кухня», Александр Сергеевич. В Одессе это знают.

САЛЬЕРИ: В Милане тоже.

Пауза. Все трое смотрят друг на друга.

ПУШКИН: Чего вы от меня хотите?

МОЦАРТ: Сыграйте с нами в карты.

ПУШКИН: В карты?

МОЦАРТ: Ну да. Если выиграете — мы исчезнем. Если проиграете — вы допишете нас такими, какие мы есть. Не гений и злодей, а два музыканта, у которых один реквием на двоих.

САЛЬЕРИ: Я не умею играть в карты.

МОЦАРТ: Вы не умеете жить, Антонио. Это не мешало вам писать оперы.

Моцарт достает из воздуха колоду карт. Сдает на стол.

ПУШКИН: У меня нет карт.

МОЦАРТ: Теперь есть. (Показывает на карты.) Это ваша рукопись. Вот здесь — «Моцарт и Сальери» в трактире. Вот — «Реквием». А вот — пустая. Это я.

Пушкин смотрит на карты. Берет одну. Переворачивает. На ней ничего.

ПУШКИН: Здесь пусто.

МОЦАРТ: Потому что вы не знаете, что я такое. Вы знаете только, что я — «тот, кого можно отравить». Это не нота, Александр Сергеевич. Это дыра.

Сальери тянется к другой карте. Моцарт бьет его по руке.

МОЦАРТ: Вам нельзя. Вы уже знаете свой конец.

САЛЬЕРИ: Я знаю. Я сижу под столом у русского поэта и жду, когда меня обелят или окончательно убьют. Это называется «посмертная слава», Вольфганг. Вы не пробовали. Вы умерли молодым.

МОЦАРТ: Зато меня не судят двести лет.

САЛЬЕРИ: Вас судят громче. Вас играют. Каждый раз, когда звучит ваша музыка, публика решает: «Да, он был гений». Это приговор, Вольфганг. Пожизненный. Без права на плохой день.

Пушкин медленно берет перо. Смотрит на рукопись. Смотрит на карты. Смешивает их.

ПУШКИН: Я не буду вас судить. Я перепишу. Я сделаю так, чтобы никто не знал, кто из вас…

МОЦАРТ: …кто из нас прав? (Хохочет.) Александр Сергеевич, вы не понимаете. В этом и есть трагедия. Вы не можете нас рассудить, потому что вы — не судья. Вы — дверь.

САЛЬЕРИ: Через которую мы вошли.

МОЦАРТ: И не выйдем.

Пушкин роняет перо. Оно падает на пол. Катится к Сальери. Тот поднимает, кладет на стол.

САЛЬЕРИ: Допишите, Александр Сергеевич. Пусть я буду убийцей. Это хотя бы роль. А без роли я — человек, который не написал «Реквием». Это слишком большая правда. Мир её не выдержит.

МОЦАРТ: А я — допишу. (Достает из кармана крошечный карандаш, начинает что-то писать на обороте рукописи.) Вот. Так лучше.

ПУШКИН: Что вы пишете?

МОЦАРТ: Партию для скрипки. Которую вы не услышите. Это моя месть. Вечная.

Моцарт встает. Подходит к свече. Держит палец над пламенем. Не обжигается.

МОЦАРТ: Свет — это тоже музыка. Просто у вас нот нет.

Гаснет свеча. Темнота. В темноте слышно, как кто-то тяжело дышит, кто-то тихонько смеется, кто-то переворачивает лист.

Свет зажигается. Комната пуста. Пушкин сидит за столом. Перед ним — рукопись. Он поднимает последний лист. На обороте — нотная запись, его рукой, но он её не помнит.

ПУШКИН (читает по складам, тихо): «Соль-диез... минор... adagio...» (Смотрит в зал.) Я не умею читать ноты.

Занавес.