Наровчатские зори

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
XX

     Как стремительно бежит время, и чем старше становишься, тем быстрее мчит оно год за годом. Четыре зимы в Златоустовском педучилище казались нескончаемыми, и какими же насыщенными были дни!
     В старинном доме на улице Одинарной Вера чувствовала себя уютнее и свободнее, чем в Миассе, а хозяйка Анна Николаевна, прекрасной души Человек, была для нее, как родная бабушка. То же самое о ней могли сказать Ира и Алла. И если бы кто-то их спросил: «Что главнее всего в жизни?», они втроем бы ответили: «Доброта!».
     Людская доброта… Да будет она неиссякаема, как солнечный луч! Работая нянечкой в детсаде, Анна Николаевна отдавала тепло и ласку деткам, как и своим молодым квартиранткам. А между тем, тяжелая болезнь сердца медленно и упорно подвигала ее к роковой черте… Но доброта не умирает, а передается, как эстафетная палочка, подрастающему поколению.
     Последняя учебная весна в Златоусте, получены дипломы. Но как же крепко за эти годы сдружились подруги, как говорится, «водой не разольешь», настолько душевно приросли друг к другу, радость и грусть расставания в сердцах неразлучных подруг. На выпускном вечере Алла, Вера, Ира были в белых платьях, как невесты. Одна из них, Алла, взаправду стала таковой: вскоре состоялась скромная, но веселая свадьба Аллы и Виктора. Но грусть расставания невозможно было развеять.
     Распределение на работу все трое получили в Октябрьский район. Алла направлена в деревню недалеко от райцентра, будет жить вместе с мужем. Ира и Вера должны работать в отдаленных деревеньках, расположенных вблизи друг от друга. Они ехали в кабине грузовой автомашины по грунтовой дороге, которая в рытвинах и ухабах раскисла от длительного дождя. Шестьдесят с лишним километров приятными не покажутся. Шофер, крепко сбитый, моложавый мужчина, лихо крутил баранку, объезжая дорожные ямы, шапка его светлых волос моталась из стороны в сторону. Он безумолку шутил, отпуская такие словесные «выкрутасы», от которых лица юных учительниц алели маковым цветом.
     «Машина любит смазку, а женщина – любовь и ласку», – самое безобидное изречение шофера-балагура.
     К вечеру прикатили на хутор, в котором полтора десятка домов, расположенных в одну линию, а на противоположной стороне, как барыня, разместилась на просторе школа, обыкновенный бревенчатый дом с крылечком. Шофер остановил машину, открыл дверцу.
     – Здесь живет продавщица Валя со своим магазином, – сказал он, указывая на дом, что напротив школы. – Кому из вас сюда надо, слазь!
     Вера, подхватив сумку, вышла из кабины, а Ира покатила в соседнюю деревню, до которой было, по словам шофера, около трех километров. Крестьянский дом, где предстояло жить молодой учительнице, был разделен на два хозяина, в одной из половин стала жить Вера. Это была небольшая, почти квадратная комната, она же и кухня. Русская печь начиналась от порога, над которым высились доски полатей, а с другой стороны от двери стояла деревянная кровать, и рядом с ней, поперек комнаты, возвышался шифоньер. Как потом оказалось, в этом шкафу располагался весь магазин продавщицы Вали, которая постоянно закрывала его на ключ («…чтобы отец не спер бутылку»).
     Родители Вали спали на кровати, а она с восьмилетней дочкой Надей располагалась на полу, когда было тепло, или на полатях, если холодно. С ними вместе спала и Вера.
     Валя торговала круглосуточно. По ночам в дворовое окошко стучали проезжие шоферы или их попутчики, и Валя, открыв створку окна, передавала им требуемое, чаще всего бутылки.
     Содержать учителя в деревне было весьма выгодно: бесплатное обеспечение дровами на зиму, оплата за проживание. Все это за счет сельской администрации, да еще за пропитание платил учитель (как потом оказалось, всего десятую часть зарплаты).
     Школа, расположенная в простом крестьянском доме, была уютной, светлой. Десять черных деревянных парт ожидали своих учеников, темная доска на ножках заждалась многочисленных меловых начертаний нежных детских рук и учителя, настенные часы-ходики считали время до начала занятий, колокольчик-звонок мирно покоился на учительском столе.
     Через пару дней Вера отправилась пешком в соседнюю деревню к подруге Ире. После дождей воздух хрустально чист, солнце светит по-летнему, лаская своими лучами окружающую природу.
     Обогнув березовую рощу («березовый колок», как называют местные жители), Вера вышла на прямую грунтовую дорогу, по обе стороны которой простирались пшеничные поля. Легкий ветерок волновал золотистое море, а колоски пшеницы что-то нежно шептали, склоняясь друг к другу, и такая душевная благодать охватила Веру, словно ты сливаешься с природой, и невольно возникают простодушные строчки:

                Кругом поля бескрайные
                Пшеницы золотой,
                Лишь рощицы случайные,
                Березки над водой…
                И все так сердцу дорого –
                Глаз не оторвать!
                Люблю пшеницы золото,
                Люблю Природу-мать!

     Это, вероятно, ей нашептали пшеничные колосья и блестевшие воды виднеющегося невдалеке озера с березками на берегу.