Байан про панка

Значица, туса была. Сейшен улетный, аж стены дышали. Все гитарные перегрузы слились в единый гул бытия, барабанщик долбил не просто в бочку, а в самую суть мироздания. Публика колыхалась, яко водоросли на дне глубочайшего океана отчаянья. И среди всего этого аццкого сотонажа стоял у колонки Панк.
Имя ему было Шкиль. Ирокез, казалось, упирался в низкие тучи, а косуха его хранила на себе заклепки, яко звезды на небе — каждая со своим смыслом. Шкиль не плясал. Шкиль слушал. И тут, в момент кульминации, когда соло-гитара взвизгнула так, что у собак в округе пооткрывались чакры, Шкиль сделал неожиданное. Он медленно, с чувством великой тоски, протянул руку к усилителю и... выключил его.
Наступила тишина. Такая звенящая, что стало слышно, как капает с потолка конденсат чужого пота. Музыканты замерли с открытыми ртами. Публика, потеряв опору, замерла в позах, напоминающих скульптуры Родена, тока с пирсингом.
— Ты чой-то, Шкиль? — спросил басист, нарушая сакральный момент. — Сдурел? Кайф ломаешь.
Шкиль же не торопясь достал из кармана помятую пачку «Явы», прикурил от свечки, стоящей в бутылке из-под «Балтики-9», и выпустил струю дыма в потолок. Дым поднялся кверху, яко душа праведника.
— Слышишь? — тихо спросил Шкиль.
Все прислушались. Где-то далеко, за стеной гаража, скулила дворняга, шуршали шинами машины, да в голове у гитариста тихо звенело после трех часов звукоизвлечения.
— А ничо нет, — ответил ему здоровенный панк по кличке Мясник.
— В том и суть, — сказал Шкиль, и глаза его были печальны, яко у Будды, узревшего страдания мира. — Мы тут шумим, драйв ловим, пытаемся доказать, что мы есть. А тишина — она и есть истина. Она была до нас и будет после. Сейшен — это просто попытка стать громче, чем пустота. Но пустота, братцы, всегда выигрывает. Она бесконечна.
Он обвел всех тяжелым взглядом.
— Я вырубил звук, штоб вы услышали главный панк-рок. Жизнь — она как этот усилитель. Кажется, что если выкрутить на десять — станет легче. А выключи — и поймешь: весь твой протест — лишь рябь на воде. А вода глубока. И холодна. И вечна.
Повисла пауза. Мясник почесал затылок, почесал ляжку, потом перечесал затылок.
— Слышь, Шкиль, — сказал Мясник. — Ты это... того. Либо включай обратно, либо иди философствуй в жбан с капустой. Мы сюда бухать и драться пришли, а не истину в тишине нюхать.
Шкиль печально улыбнулся. Он щелчком отправил окурок в угол, где тот зашипел в луже, и вновь потянулся к усилителю.
— Включаю, — сказал он. — Потому что великая тишина, конешно, хороша. Но если в ней задержаться, то понимаешь: панк — это не когда громко. Панк — это когда знаешь, что кругом пустота, но все равно орешь. В надежде, что кто-то крикнет в ответ.
Он щелкнул тумблером. Усилитель взревел, яко раненый зверь. Барабанщик врубил двойную бочку, и гараж снова наполнился какофонией жизни. Публика с радостным матом ринулась в слэм.
А Шкиль остался стоять у колонки. Он больше ничего не доказывал. Он просто был. Ибо в том и есть философия настоящего улетного сейшена: найти вечное в шуме, выпить за него, и снова нырнуть в хаос, зная, что тишина никуда не денется. Она подождет.
Всем спасибо, панки ХОЙ!!!