Москва. Восьмидесятые. Притон

Ну, слава Богу! Нинка залетела.
Не помнит от кого - была пьяна...
И перестройка всем осточертела,
Комсорги скурвились, Компартия дряхлела,
К развалу шла великая страна...

Сугроб. Протоп к подъезду напрямик.
Шагает вяло управдом Кувшинов.
Среди двора стоит культи раскинув,
Смешной витрувианский снеговик.
У управдома дел - невпроворот
И тем он разозлён и огорошен -
Фонарь разбит, и с крыши снег не сброшен,
Алёхин плотник беспробудно пьёт...
И недосуг подумать о хорошем,
Коль Ленка секретарша не даёт.

Бродягою, не пришлым печенегом,
Усталый и измотанный притом,
Вернулся в город, занесённый снегом.
Москва. Восьмидесятые. Притон.
Слоняясь меж чужих скрипучих коек,
Средь комсомольских женских рук и ног,
Дымок отечества был несказанно горек,
Шестнадцатикопеечный "Дымок".
Попахивало дурью Амстердама,
Летела прочь мятежная душа,
Потасканная дама от "Агдама"
Была неимоверно хороша.
Как новое благое духовенство,
Осколком отколовшихся элит,
Боготворя  шальное диссидентство,
Вынюхивал дорожку кришнаит.
Привет, мой город, воспитал который!
Прими, согрей меня, опохмели...
Бездонная гэбэшная контора,
Желтей казенной красочкой вдали.
Гуляй, рванина! Жисть моя - жестянка!
Прости, Москва, за это гуано...
Но кабы не Петровка и Лубянка,
Сучьё Россию продало давно.
И по душе царапало противно,
Что впору накатить и махануть...
Сижу в углу безродный, беспартийный
И не о-ком-со-мо-лен-ный ничуть.