Студент в морге, или комичный случай

Учился я, значит, на третьем курсе меда. Ну, «лечебное дело», все дела. И наступает у нас практика. Самая эпичная — патологическая анатомия. Суровые тетки в белых халатах, запах формалина такой, что аж глаз выедает. И вот, выпадает мне судьба — ночное дежурство в морге. Да-да, прям самому, боевое крещение. Препод, дядька с лицом, которое видело всё, включая, наверное, динозавров, говорит: «Студент, слушай сюды. Ночью тишина, покой. Задача: принимать “гостей”, если скорая привезет. Всё оформлять по бумажкам. И главное: не ссы. Они не кусаются. А если что-то пойдет не так — звони мне». Сказал, показал, где холодильники, где стол для вскрытий (который, кстати, выглядит так, будто на нем не только людей резали, но и танки собирали), и ушел. Смылся в теплую каморку, оставив меня одного.
На часах — полночь. Тишина. Не просто тишина, а такая плотная, что можно ножом резать и на хлеб намазать. Только холодильники гудят, где-то в трубах вода журчит. Сижу я в ординаторской, таращусь в монитор, поедаю печенье «Юбилейное» (вкус, кстати, какой-то резиновый в таком месте становится). Вдруг — стук в дверь. Аж подпрыгнул, печеньем подавился. Принимать-то я готовился, но когда реально — оно страшно. Открываю. Стоят два санитара с носилками. На носилках — куль. Плотный такой, полиэтиленовый, синий.
— Здарова, студент. Принимай покойника. Мужчина, средних лет, сердечный приступ на вокзале скосил.
— Так, — говорю, — а документы? Этикетка?
— Да всё есть. В пакете в ногах. Ты давай, оформляй, а мы подписи поставим и свалим. Нам еще ехать.
Я, значит, весь из себя деловой, в белом халате, который мне велик как балахон для призрака, беру журнал. Трясущимися руками заполняю: ФИО, время поступления, диагноз. Санитары ушли, хлопнув дверью так, что гипс с потолка посыпался.
И остаюсь я один на один с этим… кульком. Лежит он на каталке посередь приемной. Свет в приемной люминесцентный, моргает иногда. Как будто кто-то в сети играется. Я сижу, смотрю на него и думаю: «А по регламенту надо переложить его в камеру хранения. В холодильник, короче». Подхожу. Взялся за край каталки. Пахнет от него… ну, не цветочками, конечно, но так, специфически. Тяну каталку в зал, где эти самые ящики. Колеса у каталки скрипят на всю больницу: «Виииу-виииу». Думаю: щас весь город разбужу.
Закатил в зал. Холодно там, аж мурашки по жопе бегают. Стоят секционные столы из нержавейки, похожие на гигантские противни. Глаза разбегаются. Начинаю вспоминать лекции: «Студент, необходимо произвести внешний осмотр перед помещением в камеру». Ладно. Надо, значица, расстегнуть пакет. Там типа молния такая, с завязками. Руки ватные. Расстегиваю. Медленно так, чтобы не испортить казенное имущество. Откидываю край полиэтилена.
Вижу лицо. Мужик лет пятидесяти, усатый, спокойный такой. Щеки синие уже, ну, понятное дело, кровь отлила. Лежит в чем мать родила, только простыней прикрыт. В голове у меня шумит. Я пытаюсь вспомнить алгоритм действий. Надо же проверить бирки, сверить с бумажкой. Я наклоняюсь над ним, чтобы бирку на ноге посмотреть. Склоняюсь так низко, прям лицом к лицу. И тут он…
Чихает.
Я вам, пасаны, клянусь. Я не знаю, как я потолок не пробил головой. Во мне включился какой-то первобытный режим «тикток-ускорение». Я подпрыгнул на месте, сделал сальто назад (ну, или мне так показалось), влетел спиной в шкаф с инструментами, оттуда на меня посыпались какие-то зажимы, иглы и банки с формалином. Стекло разбилось, формалин потек. Я сижу на полу, облепленный ватой и какими-то тряпками, и смотрю на этот труп. А труп этот медленно приподнимается на локте, трет нос рукой и сиплым басом говорит:
— Слышь, боец, ты че творишь? Я ж только прикорнул после смены. Скорая привезла, да? Это ж Ванёк, с вокзала. Я в форме там валялся, устал, пока дежурил. А эти клоуны, видать, перепутали, упаковали меня и к вам. Ты живой там?
Я сижу, хлопаю глазами. Оказывается, это был местный фельдшер с подстанции, который в обнимку с батареей в коридоре вокзала уснул после тяжелой ночи, а скорая, приехавшая на вызов по «трупу», увидела тело в форме, не стала вникать, пакет — и ко мне.
Я попытался встать, но ноги меня не слушались. Сделал вид, что так и надо — проверяю качество мытья полов.
— Всё, — говорю. — Вали отсюда. Пока я тут реальный инфаркт не схватил.
— А документы? — ржет этот Ванёк. — Ты ж оформление начал?
— Пошел вон, — говорю. — Живой покойник — это брак. Неликвиды мы не храним.
Мужик этот (как выяснилось, Вован его звали) встал, натянул штаны, которые рядом валялись, похлопал меня по плечу. Рука у него была холодная, как у Ыхтиандра. Говорит: «Держись, медик. Завтра преподучу расскажешь — не поверит».
Я проводил его до выхода. Когда он ушел, я запер дверь на все замки, которые нашел. Сел в ординаторской, выпил литра три чая. Руки дрожали так, что кружка об зубы звенела.
Утром приходит препод. Смотрит на мои синяки, на разгром в секционной, на запах формалина, который выветрить теперь невозможно, и спрашивает:
— Ну как, студент, дежурство прошло спокойно?
— Абсолютно, — говорю. — Тишина. Покой. Никто даже не чихнул.
Поставил он мне «зачот». Сказал, что за такое боевое крещение и за то, что я морг не спалил, можно и пятерку натянуть.
А я с тех пор в морги ночью — только если в компании с ротой спецназа и с фонарем в виде прожектора. И к печенью «Юбилейное» с тех пор равнодушен.