Любанька пролог

Сказка – ложь?

Пролог

Царь восточный – мудрый, славный – жив был, так джинны по всему миру не лютовали. Он им волю из кувшинов запечатанных даровал, они всегда при нём и держались. Один он ведал, как норов их обуздать.

Секрет простой ему во время оно Шахерезада открыла. Джиннов если озаботить и с почтением истребовать что: жемчуга чёрные со дна добыть, пыли с Пути Млечного доставить или башню, в небо устремлённую, соорудить, – то они, мирные и послушные, всё исполнят. Вот царь тот и уговорился с ними, чтобы в местах тех царства его, где он укажет, дворцы чудесные возводили.

Они завсегда готовы. Лишь бы при деле. Всё тихо и гоже было. Царь знал, что добро всегда под рукой, однако ж помнил, что худа, как клада, искать – не труд. Добра желаешь – добро и делай. Потому владения царя восточного преображались до пышного процветания. Мир весь о проказах дьявольских в эпоху ту и слыхом не слыхивал.

Однако время и над могущественными уж издревле как, не спросясь, властвует. Царя того на погост снесли. Был царь хват, да не стало, а будет опять, да долго ждать. Добрый царь хоть и из шалаша – главарь, а как ушёл – всё пропало. В царстве всём разор случился.

Так и джинны без задач насущных вовсе распоясались. А джинну всё одно: что добро, что худо, – лишь бы творить. Они сами себе предоставлены. Дела нет, ума палата, а приложить не к чему. Помыкались, повертелись да по свету разлетелись. Каждый по отдельности. Всяк, как мог, так и приспособился. Кто странничать да кочевать, а кто и к чёрту-дьяволу в услужение срядился.

Джинн любым представиться мог. В эпоху ту так и говорили: каков хозяин, таков и джинн. Их тогда, как кошек: в каждом дому – по одному. А чего много, того и не жаль. Вот они и ютились по закуткам - под печкой. На глазах без толку не маячили, под ногами не мололись, но и запамятовать о себе не позволяли: от скуки стрекотали, как сверчки.

Хозяин о них всегда помнил. И по надобности неотложной скажет только: «Выходи», — Джинн тут как тут и явится, готовый к услужению: хошь, коньком-горбунком, хошь, сказку расскажет.

Два самых коварных джинна, не промах, все дворцы царя восточного промеж собой – сумели – разделили. В них царили, из них и по свету чудили. Друг с другом в пакостях соперничали, и один другого изничтожить всяко да по-всякому интриговал на досуге, промеж делами своими главными, мерзкими. Одного Черномором-Злопыхателем звали, а другого Кощеем Бессмертным величали.

А одного из джиннов на Русь нежданно-негаданно приволокло. Он и решил, что Иваном с голубыми глазами там ему сподручнее жить – не тужить. Так и живи – не тужи. На Руси всем места найдётся. Тут, знамо дело, всяких и разных отродясь привечают. Лишь бы по-людски. А джинн тот не с добром Иваном представился. Перед тем, как в просторах русских осесть, он с Люцифером завет составил.

; Ты, – говорит царь подземный, – невест себе здесь находить станешь, и вместе вы мне служить будете.

Один-то он ему не потребен был. Потому как, по замыслу дьявольскому, зло от невест джинна Ивана исходить должно и быть руками их же сотворено.

;А дорожка в ад, чтоб не скользка была да не тряской казалась, а как скатерть на столе свадебном ; чиста, ровна да обильна приятствами всякими привлекательной мерещилась, ты обаянием красоты своей её сдобри. Рожки кудрями заслони. В глазах - преданность, в речах - сладость. Помни! Тебе задача - душами их завладеть. Вечностью бытия прельщай, – научал дьявол. – Ибо лишь злое дело навечно в памяти остаётся. Только злодейство совершив, невеста твоя женой тебе стать может, и уж после лишь следовать за тобой вечно позволено ей. Захочет уйти – не сможет. Так как не будет ей прощения. Нигде и никогда. Лихое вдвойне помнится.

Джинн, Иваном обозвавшийся, пустился невест искать. Девиц соблазнять изяществом стана своего. Глазами синими к себе пристращать.

Нравы в семьях тогда строгие были. Отцы-батюшки суровые дочкам да мужья строгие жёнам своим глаза от пола отымать не позволяли. Девицы в сарафанах до пола ходили и волосы в платки красивые с декором туго укутывали. Это с умыслом, чтобы внимание чьё всё узором затейливым, искусным поглотить. А Ивану восточному лица и не надь. С него воды не пить. Ему душой девичьей овладеть намерение.

Долго-предолго по сёлам да деревням дьявол-чаровник бродил. Всякими хитростями ухищрялся. То зайцем говорящим пред девой притворится и погладить спинку мягкую дозволит. То осликом послушным на себе покатает. Чудесами удивлял. И всегда разговорами дивными в душу девичью проникнуть норовил.
   
      Девицы речи льстивые слушали, чудесам удивлялись, однако в душу не пускали его, при своём оставались. Иные же, и такие бывали, очаровывались им, и всё по дьявольскому замыслу исполнялось. Пошли с тех пор там-сям по Руси ссоры да раздоры проявляться. С брани что начнётся, то пожаром обернётся. А то чем и поважнее...

Таким же мороком, обычным для него, джинн Иван, с глазами синими, и Василиску собой прельстил.

У Василиски той в доме книжек целое беремя. Книжки все об одном. А о чём? Джинн давал, он и знал. Нам же ясно станет из повествования. Василиска та их все прочитала. Книги рядом, так и мысли ладом. Да вот каким ладком они встанут рядком...  О Василиске после, а пока про Фому.