Глава 4. Чужие в городе

Уроки эстонского

Сначала толстяк сопел у нее под ухом, потом стал всхрапывать...
От этого Тоська никак не могла погрузиться в глубокий гипнотический сон. Она прищурила глаза и сквозь щелочки повела ими вправо-влево. Темно. Отовсюду слышалось тяжелое глубокое дыхание, изредка нарушаемое похрапыванием...
Зал спал, мучительно и тяжело дыша, как единый большой организм, обреченный на заклание.
В темноте со сцены звучал монотонный усыпляющий женский голос, усиленный микрофоном: 
– …Mina – Я, Sina – Ты, Tema – Она... – слушала Тоська знакомые слова на эстонском и их перевод.
Почему-то вспомнилось, что рядом с Домом профсоюзов, где сейчас они спят, находится художественный институт. Когда-то она подрабатывала в нем натурщицей. Мастерская для скульпторов находилась в маленьком домике во дворе института. В тесной комнатке Тоська стояла на помосте живой моделью для скульптуры, закинув руки за голову.
Стояла и незаметно разглядывала, как работают студенты. Все старательно осваивали пластическую анатомию. Откидывали голову, прищуривали глаз, карандашом проверяли пропорции, мяли глину в руках, добавляли толщину мышцам, мокрой рукой обглаживали рельеф, стеком намечали линию... Глиняная Тоська у всех выходила разная.
Интереснее всех работал студент по имени Алмаз. Смуглый кареглазый татарин. Из-под рук Алмаза выходило совсем не похожее на нее: что-то удлиненное, с непропорционально длинными шеей и руками и маленькой головкой...
Приходил преподаватель. Смотрел работы студентов, делал замечания... К Алмазу подходил, заранее хмурясь.
– Ну и где здесь анатомия? Что за уродство? С этим на зачет можешь не рассчитывать...
Алмаз молча слушал, согласно кивал. Когда преподаватель уходил, он продолжал опять лепить по-своему. «Интересно, почему?» – думала Тоська, поглядывая на его упрямо склоненную голову с рассыпающимися черными волосами. Татарин, мусульманин. Их искусству не свойственен реализм портретов. Она где-то читала, что придавая изображению реальную форму, человек тем самым как бы оспаривал у Бога его исключительное право на творчество, нарушая главное положение ислама «Нет Бога, кроме Аллаха…»
Однажды она встретила Алмаза на улице перед дверью мастерской. Был март, ярко светило весеннее солнце. Поздоровалась.
– Ой, какие у тебя глаза зеленые! – вдруг воскликнул он.
– Ты уже почти месяц лепишь меня и только сейчас заметил? – засмеялась Тоська.
Алмаз смущенно пожал плечами.
– Наверное, потому, что ты лепишь не меня?
– Нет, тебя. Просто, я так вижу. Ты – образ.

– Kuidas sa elad? – Как поживаешь? – продолжает звучать голос. – H;sti –  Хорошо.
Под этот монотонный голос хорошо вспоминается. После скульптуры уже другие студенты рисовали Тоськин портрет. У других преподавателей, состоявшихся художников. С Энном Иоханнесовичем они подружились. У него была мягкая улыбка и грустный взгляд философа. И картины его напоминали этот взгляд. Как будто художник, глядя на что-то совершенно отстраненное, вспоминает и думает о чем-то главном, вечном... И изображение размывается, краски зыбко играют... Тоське так был интересен он, что она набралась смелости и попросила его об интервью. И они сидели в комнате и разговаривали. Вернее, она спрашивала, а он отвечал и рассказывал…
 
– Ma ei tea. – Я не знаю... – девушка сидит на темной сцене за столом с настольной лампой. Рядом мужчина в черном вглядывается в зал, следит за спящими. Он – гипнотизер, выписанный из Питера. Это – новый научный метод обучения языку. Гипнотизер всех гипнотизирует, все засыпают. И во сне записывают на подкорку, как на магнитофон, слова, которые читают со сцены.
Совсем, как в фильме «Большая перемена» отец Нелли Леднёвой во сне записывал себе домашнее задание на подкорочку. Записал всё: и что читала дочь по учебнику, и что потом передавали по радио: «...Германия была аграрной страной. Картина менялась. Рост капитализма. Сэр Джонс, ваша карта бита! Сдавайтесь...»
Большинство рядов в зале занимали работники железнодорожного ведомства. Они пришли сюда после работы. И сейчас крепко спали в темноте зала. Так спят ночью на вокзале в зале ожидания.
Но они спали не просто так, они учили во сне государственный язык.
Незнание государственного языка несет страшные вещи. Угрозы увольнения, проблемы перевода писем из государственных организаций, разговоры в жилконторах... Могут в лицо ответить на эстонском, а в спину, не понявшему ответ, бросить: «Надо говорить по-эстонски!»
Испуганный русский народ пошел учить государственный язык.
Сразу пооткрывалось множество языковых курсов. Большая конкуренция.
И организаторы ищут новые, «не застарелые», как сказал всё тот же Леднёв, методы. Вот новый метод: Обучение под гипнозом.
Тоське это интересно, поэтому она здесь.
Сам организатор этих курсов сидит в зале, на последнем ряду. Он контролирует качество и эффективность занятий. Гипнотизер дорого стоит. Надо отбить затраченные на него деньги.
Перед началом представления нового метода гипнотизер, пожилой мужчина в черном, показал свои способности. Были вызваны на сцену из зала несколько женщин.
Он отвернулся, сосредоточился, потер ладонь о ладонь... Тоське показалось, что она даже услышала их сухой шорох. «Биоэнергию пробуждает!» – шепнул сидящий рядом толстяк.
Гипнотизер развел руки в стороны, немного постоял, глубоко дыша, потом повернулся к женщинам на сцене и пошел прямо на них... Стало немного жутковато. Гипнотизер подошел к первой, поводил перед ее лицом руками, она пошатнулась и стала падать назад...
«О-ой!» – послышалось в зале. Помощник, стоявший сзади, поддержал ее за спину и осторожно уложил на пол. Так были уложены все остальные.
«Сильный гипнотизер!» – шепнул толстяк. Потом лежащих женщин разбудили, привели в бодрое состояние, подняли с пола и вернули на место.
– Вопросы? – спросил организатор.
– А гипнотизер сам знает язык, которому учить будет? – спросил женский голос из зала.
– Нет, – спокойно сказал мужчина в черном. – Не знаю. Мне это не нужно. Я вам только помогу его учить.
В зале погасили свет. На темной сцене на столе зажглась настольная лампочка. За столом сидела девушка, тоже в черном. Гипнотизер простер руки над залом...
– Сейчас... на мой счет... – глухим голосом начал он... – ...погружение... глубокий гипнотический сон…

Тоська так и не уснула. Может, просто спать не хотелось, как остальным? Или гипноз на нее не подействовал?
Занятие закончилось. Гипнотизер встал. Подошел к краю сцены... простер руки...
– На мой счет... – опять медленно и глухо начал он...
Все нехотя просыпались... В зале включили свет. Организатор курса спустился вниз и провел контрольную работу.
Он поднял из кресла у прохода помятого заспанного железнодорожника и в микрофон задал вопрос на эстонском языке:
– Mis on Teie Nimi? (Как Ваше имя?) Тот смутился, но ответил:
– Коля... Nimi on!
– Вот! И это только начало! –  обрадованно воскликнул организатор, обращаясь к просыпающемуся залу, и крепко пожал руку Коле.


    Гарик

В свободной Эстонии работы для Тоськи не было. Русские учителя находили работу на рынке у кавказца, откупившего несколько торговых рядов. Женщины предпенсионного возраста, стояли в фартуках в этих рядах и неумело торговали товаром хозяина.
Тоська жила рядом с рынком. Два раза в неделю она брала корзину и шла за продуктами. Денег как-то внезапно оказалось для жизни мало и приходилось «крутиться».
Она ходила по местным ларькам и частным вещевым магазинчикам и предлагала соболиные хвостики, оставшиеся после пошива в местном ателье шубки из соболиных пелерин, приобретенных еще в кооператорское денежное время. Ателье переходило на рыночные рельсы малой приватизации. И на этом этапе скорняки и швеи еще не чувствовали себя хозяевами, в рабочее время сидели на собраниях, где голосовали за свои доли в новом хозяйстве и особенно не заморачивались качеством заказов клиентов.
Шубка получилась тяжелой...
Еще она отдавала книги на продажу одному хитрому толстому книголюбу. Он брал половину выручки и постоянно врал, чтобы не отдавать ей вторую половину. Книголюб работал дворником во дворе нотариальной конторы. Тоська приходила за деньгами к назначенному им времени, но каждый раз его не было. Только в дворницком углу стояла его метла и лопата, и висели замки на его сарайчике. Так продолжалось уже долго.
Тоське это надоело, и она позвонила Гарику, который умного Лёню Пананского  «за пояс заткнул» по торговым делам.
Гарик приехал. Сидел за столом в бордовом пиджаке, улыбаясь, слушал ее возмущенный рассказ и рассеянно листал газеты...
– Ну что...– сказал он, когда она закончила. – Я могу подъехать и дать ему по жопе его метелкой. Только денег ты от этого не получишь. Что с пенсионера возьмешь… Сейчас ни у кого денег нет.
– А что же делать? – теряла последнюю надежду Тоська.
– Могу дать денег.
– Нет. Я не возьму. Не хочу быть кому-то должной. Может, ты кассеты купишь? Кассеты фирменные. В ларек понесла, так хозяин ломаться начал... Возьму, говорит, на реализацию... за бесценок...
– Давай. Я их сейчас по своим автозаправкам раскидаю... – Гарик отсчитал деньги. – Звони, если что.  Он подхватил коробки и ушел.
Свободная жизнь в свободной стране менялась на ходу. Тоська старалась не унывать, но часто не получалось, и она падала духом. Надо было что-то делать…


«В Москву! В Москву!»

Книголюб частенько заходил к Тоське за книгами. Она готовила несколько экземпляров к его приходу. Пока еще деньги он отдавал, но не все сразу, а частями. И Тоську он пока не боялся. Потому что она про деньги не напоминала. Это уже потом: «По жопе метелкой!»
Как-то он пришел за очередной порцией книг.
Пришел какой-то просветленный, с благостным взглядом.
– В церкви что ли были?
– Почти что в церкви. Я тут тебе деньги за Гоголя принес, – кротко сказал он и достал из-за пазухи маленький толстый кошелек. «Видно, все-таки, получил метелкой по заднице. Так тебе и надо!» – злорадно подумала обиженная на него Тоська.
– Вот, держи!
Она взяла сложенные бумажки, пересчитала.
– Здесь же только половина!
– Мне частями будут платить!
– И когда остальные?
– Как отдадут! Не беспокойся не в церкви, не обманут!
– Надеюсь! «Мало тебе метелкой дали!»
Николай Матвеич сразу успокоился, поняв, что она скандалить не будет и мечтательно сказал:
– А я вчера на генеральной в Русском театре был. У меня там знакомый работает. Провел на прогон. Были только свои!
– И что смотрели?
– «В Москву, в Москву!» по пьесе Чехова «Три сестры»! Как будто это в нашем городе происходит! А когда в финале военные уходили из города, зал рыдал! И я – тоже!  До сих пор не отошел! – рассказывал он, вытирая слезящиеся глаза. – Ведь это про нас! Что нас ждет? Жизнь только наладилась, а теперь, на тебе – полный крах…
– Ну почему – крах? Вы вон при нотариальной конторе состоите, у вас книготорговля процветает. Пенсия...
– Да. Я – маленький человек! Но чувство собственного достоинства есть даже у маленького человека! – книголюб вытирал уже настоящие слезы. Тоська принесла ему воды. Он напился, утер слезы, высморкался. «И крестьянки чувствовать умеют!»
– Ну давай твои книги, посмотрю, что ты там еще приготовила.
Уходя с ними, Николай Матвеич сказал на прощание:
– А на спектакль ты обязательно сходи! Для катарсиса!

***

Тоська пошла на спектакль. Ей было интересно, как поставили эту пьесу в местном театре, от чего так плакал книголюб, этот жадный и равнодушный человек? От чего нашло на него просветление, что пришел к ней, как из церкви и даже деньги отдал? Не все, конечно…
В театре и впрямь была атмосфера, как в церкви. Казалось, зрители пришли к причастию или на исповедь. Чувства у всех сейчас были общими. Общий душевный груз. Только общего греха не было. Каяться можно было только в чем-то личном. Общего покаяния не могло быть! На всех русских и на каждого русского возложили вину, как когда-то на евреев за гибель Христа.
Возражения не допускались, так как считалось, что тот, кто не соглашается хоть с чем-то, становится соучастником тех прошлых преступлений, в которых он принимал участие ничуть не больше и не меньше, чем те, кто его сейчас обвиняет.
– Что же еще вам сказать на прощанье... – Вершинин еле сдерживает слезы... Маша рыдает на сцене... Рыдающие звуки марша медных духовых: «Та-а та-та... Та-та-та-та-та-та...» Под «Прощание славянки» уходят военные... Матросы строем под звуки марша спускаются со сцены... Зрители провожают их стоя, со слезами…
  У Тоськи подступил комок к горлу... Она уже давно готова заплакать, еще со слов Маши: «Неудачная жизнь... Ничего мне теперь не нужно...» Исповедальный монолог через непрекращающийся внутренний диалог Тоськи с собой...
Мимо проходят матросы... Массовка из рабочих сцены, из незанятых артистов. И неожиданно приходит другое настроение. Тоська видит, что идет в строю тот, кто со своим отцом, работником мебельного цеха театра, недавно бессовестно «обул» ее на ремонте деревянной кровати, посчитав за время работы даже время положенного им Тоськиного «угощения» за столом и взвинтив цену за час своей работы до «профессорского». А главное – толком не отремонтировали.
– Вы же работали всего полчаса! А три часа ели и пили!
– Но ведь у тебя? А могли бы за это время где-нибудь поработать. Наверное, так же говорят женщины легкого поведения. Тоська деньги отдала: сама виновата, надо было раньше спросить, сколько их час стоит.
И вот они, столярных дел мастера, сосредоточенно и мужественно глядя вперед, под «Прощание Славянки» идут куда-то...

И прошли слезы...
Вообще, в жизни всё иначе...   


  Тайные коды 
               
Театр Някрошюса приехал на гастроли. Привез спектакль «Три сестры» Чехова.
Тоська пошла. На это у нее были две причины.
Первая – это посмотреть спектакль. Был интересен режиссер.
А вторая – критик Тухин. Критик с телом борца сумо, вздорным женским характером и плешивой головой Хубилая. Повыше бы ему брови и козлиную двойную бородку и – вылитый Хубилай!
У него особый подход не только к тексту, литературе и искусству, но и ко всем явлениям человеческой жизни. Он погружен в семиосферу, и культурное пространство измеряет семиотикой. В этом пространстве существуют свои коды, знаки, условности. Сюда не допускаются те, кто вне этого семиотического пространства. Кто не знает эти коды и знаки.
Совсем как у местных евреев, тех, которые из буржуазной Эстонии. Они семиотику не знали, но у них было общее культурное поле. «Кофе от Каарманна, обои от Гюнтера, торты от Фейшнера...» Это были их защитные коды. Те, кто не говорил на этом языке, были чужими.
Вот и у Тоськи оказался другой код. Тухину непонятный. Но критик связной последовательностью печатных символов выразил свое пренебрежительное отношение к нему. (Это если говорить его языком!)
И Тоська решила за эту несправедливость дать ему по его хубилаевской физиомордии. На спектакль-то Някрошюса он побежит точно. Будет декодировать режиссерское смысловое наполнение спектакля. А потом интерпретировать и оценивать его в своих критических статьях.
Оценки будут самые высокие. У Някрошюса есть имя. А для Тухина известность чужого имени – броня для его оопусов! Снобиссимо, Тухин!

Знакомый молодой поэт Северов Тоську поддержал. У него был свой зуб на критика. Когда-то тот зло прошелся над его первым сборником стихов. На его тон поэт обиделся.
– Он мог бы доброжелательно поддержать меня, молодого поэта… что-то посоветовать или даже покритиковать… Но по-доброму! – как-то в одной литературной компании пожаловался он. В этом поэт был прав.
 – Ну, если рассуждать по науке, – писатель Бролер скривил губы и выпустил вбок струю дыма, – то есть, продолжая твою семиотическую тему, то можно предположить, что ты, как молодой поэт оказался на периферии пространства семиосферы. На другом его уровне.
– Но ведь была возможность инициации динамического процесса! – негодующе воскликнул поэт. – А этот гад Тухин со своего уровня не удостоил меня взаимодействием, то есть, помощью. И толчка для динамического процесса не произошло! А ведь могла возникнуть новая информация!
– Ты закусывай… закусывай…
– А давай пойдем вместе! – предложила Тоська. – Наваляем ему. Не харакири же перед Хубилаем делать. Там пресса будет. Скандальчик раздуем!
– Не знаю, – вдруг сник поэт. – Как-то...
– Испугался, – скривился Бролер.
– А может, он надеется на будущую его благосклонность, как критика!
– Нужна мне его благосклонность, – поэт Северов задумчиво посмотрел в окно, потом махнул рукой: – Да ну его! Давайте лучше выпьем!

На спектакль Тоська пошла одна.

У Некрошюса – большая и свободная фантазия.
В спектакле каждый жест имеет смысл… Действия, как зашифрованные сообщения. Звуки. Знаки. Символы. И Тоська пытается разгадать их...
Начало спектакля. Вот четверо мужчин вносят ствол березки под звуки нескладного оркестрика: «Ум-па, ум-па-па...» Идут цирковой походкой, припадая на колено и вставая на полусогнутую ногу. Несут подарок Ирине на именины. Бросают ствол на пол, ставят на него ногу, как на поверженного противника. И один начинает дуть... сильней и сильней! Второй чиркает спичкой... спичка вспыхивает. Третий (артист Будрайтис, кто ж его не знает? Только голос не знаком!) разбрызгивает принесенную во рту воду, как при глажке по старинке. И потом все четверо свистят на все лады, и кукуют, и заканчивают криком петуха! И зачем всё это? Никаких разгадок.
«Четыре стихии? – пытается разгадать Тоська. – Земля, воздух, огонь, вода... Женское и мужское начало? Земля и вода – женские стихии.  Огонь и воздух – мужские? Именины у Ирины пятого мая... Она – Телец... Стихия Земля…»
Маша затевает игру со стволом березки. Надевает фуражку, целует. Тоже – метафора? Или – мысль? Надо будет у писателя Бролера спросить. Он знает различие, хотя в театральном искусстве – ни уха ни рыла.
А вот это здорово! Сцена признания в любви. Вершинин рвет на себя со стола зеленую скатерть, и Маша так же рвет на себя юбку, оголяя ноги. Бесстыдная сцена... даже какая-то животная... Аж дух захватывает! Как будто взметнулся плащ тореадора – клинок и обессиленная жертва.
Режиссерское решение спектакля напоминало решение функционального уравнения. Артисты, как неизвестные функции в уравнении режиссера. Решить его – значит разгадать их, подставить в уравнение, и оно обратится в тождество.
Для Тоськи в театре были необходимы две составляющие: хороший текст и голос артиста. Чтобы поверить. Жесты и движения часто бывали лишними.
Тоська увлеклась спектаклем. Это и спасло критика Тухина.
Она забыла про него.
Критику Тухину надо поставить режиссеру Някрошюсу бутылку!

Вечером она увидела критика на улице на трамвайной остановке. Подошла.
Надо ли говорить, что Тухин постыдно бежал?
Он разгадал и понял Тоськин код.


Рандеву на кухне

Была ранняя солнечная весна. Зашел в гости писатель Бролер.
Не в шляпе, а почему-то в теплой шапке, в дутой куртке и с тяжелым портфелем, раздутым от книг.
Тоська знала, что он сейчас пытается «вписаться в рынок» где-то там на Олимпе. То ли открыть торговую точку среди «небожителей», то ли торговать чем-то земным...
Может, прямо оттуда? Там наверху, наверное, холодно.
Распаренный от земного солнечного тепла и от какого-то разговора (там?), видно, с унизительным и неутешительным итогом, он прошел на кухню, сел на диванчик. Снял шапку: редкие волосы припотели к голове, расстегнул куртку, попросил попить. Долго пил воду из чашки. Потом молча сидел и приходил в себя. И был он обыкновенным человеком с обыкновенными слабостями. Растерянный и подавленный. Нормальные человеческие качества.
Тоське даже захотелось подойти к нему и погладить по голове. Ободрить.
Таким она видела Бролера впервые.
Не было его обычного краснобайства и фальшивого суперменства.
Тоська сварила ему кофе. Он сидел, молча пил. Переживал. Она не мешала.
  Писатель допил кофе. О чем с ним говорить, она не знала. Так молча и сидели.
И тут очень кстати заглянул в гости ее приятель Олег Трубкин. Он служил в технической службе аэропорта.
– Я – с дамой.
– Регина, – представилась дама и протянула руку. Ее лицо показалось Тоське знакомым.
– Проходите!
– Она держит парикмахерский салон! – шепнул Трубкин, отправляясь за дамой на кухню.
А-а, парикмахерша! И Тоська тут же вспомнила, где она видела эту Регину. В маленькой парикмахерской в подвальчике жилого дома. Весь салон был украшен экибанами из сухих цветов. «Вы их сами делаете?» – спросила она у мастера. «Жилица сверху дарит!» – «Жилицу не Ларой, случайно, зовут?» – всплыла в памяти одна большая любительница экибан. «Ларой! Знаете ее?»
Тоська знала. Лара когда-то шила костюмы для ее театра, и она приходила за ними в ее роскошную квартиру в центре города. Муж был старше Лары и занимал высокую должность в Госплане. Лара вела домашнее хозяйство и подрабатывала шитьем, а для души у нее были экибаны и маленькие измены мужу. Последнее она делала, тщательно обставляясь. Боялась мужа. Он был строг, ревнив и мог развестись с ней.
Однажды Лара сказала ему, что едет с подругой в Питер за материалом для экибан... или еще за чем-то. А сами устроили в квартире ее свободной подруги развлечение с двумя молодыми кавалерами. Тоська видела эту подругу, уже не молодую и некрасивую, но обеспеченную, веселую и беззаботную. Лара договорилась с проводницей, и та продала ей два использованных билета на места в сидячем вагоне: в Питер и назад. «Ты представляешь, он все равно разоблачил меня!» – рассказала она потом. «Как же он узнал?» – удивилась Тоська. «По плащу! Почему он не измят, спросил, если ты ехала в сидячем вагоне?» Значит, всё-таки, выгнал, – глядя на экибаны в парикмахерской, подумала тогда Тоська. Да и теперешняя квартира Лары на первом этаже хрущевки с окнами за решеткой тоже говорила об этом. Эх, Лара-Лара, мечтающая жить богато, свободно и весело – остались у тебя только твои сухие экибаны! Хотя, как знать!
Прошли на кухню. Тоська представила гостей писателю.
– У меня – с собой! – Олег вытащил из портфеля бутылку коньяка. – Дагестанский!
 Тоська порезала лимон и колбасу. Писатель снял куртку. Выпили. После третьей перешли на «ты», и Регина вспомнила, что она слышала о писателе от своей клиентки. Та читала его книгу.
Бролер тут же взбодрился и стал прежним крутым меном. Заговорили о Советской власти, на которую был обижен писатель. Власть его не печатала.
– Потому что мне, начиная лет примерно с тридцати, от советской власти нужно было только одно – чтоб она оставила меня в покое...
– Так шел бы в служители культа, в батюшки! Ха-ха-ха...
– Парню наверху надо было другое… – писатель вальяжно затянулся сигаретой.
– Это чего же?
– Богу – Богово, кесарю – кесарево…
– А, это в этом смысле... – Трубкин потер большой палец об указательный.
– Мне нужно было, чтобы дали делать то, что я хочу! – занервничал Бролер.
– Не давали?
– Нет! Все, что надо, я сделаю сам, только не мешайте, Бога ради! – не мог остановиться писатель.
– Мешали?
– Очень!
– От власти многие пострадали! – сказала дама, закуривая от вовремя подставленной зажигалки писателя. Трубкин страдал от ее невнимания. Найдя силы сосредоточиться, он привлек к себе неожиданной фразой:
– А на меня ведь тоже власть давила!
– Ну? – удивленно повернулась к нему дама, затягиваясь сигаретой.
– Да. Я это чувствовал и даже пил! – объяснил он и, покраснев, тут же добавил: – Но в компании, конечно! В меру и под закуску!
– Диссидентствовал, что ли?
– Было! – смущенно и гордо сказал Трубкин и опять добавил: – Но в разумных, разрешенных пределах!
– Ха-ха-ха! – захохотала дама и больше не обращала на Трубкина внимание, окончательно переключившись на писателя. Она вспомнила, что  клиентка рассказала ей про книгу писателя, в которой он описал способ убийства плохого человека... да так, что не остается ни одной улики!
– Это правда – можно вот так убить и без всяких улик?
Бролер молча потянулся к своему раздутому от книг портфелю, щелкнул латунным замочком, вытащил книгу в бумажной обложке. Вытянул из кармана пиджака ручку…
Дама замерла.
– Регине… – подсказала шепотом. Писатель кивнул, отвернул обложку, обстоятельно что-то написал, закрыл и протянул ей.
– Ой! Можно я вас поцелую? – прижав книжку к груди, она вытянула губы и потянулась к его щеке. Трубкин поморщился и с вызовом спросил писателя:
– А для чего вы это написали? Вот Достоевский тоже написал, как Раскольников старушку убил. Так ведь он не о том писал, как убить и не попасться, а про другое!
– Про то, тварь ли он дрожащая? – скептически усмехнулся писатель. Дама тоже скептически улыбнулась. Трубкин увидел их единодушие, разозлился и сказал:
– Нет! Про то, как с этим дальше жить? – и, поймав удивленный взгляд, Регины, приободрился и развязно спросил: – А ты и так знаешь, да?
Писатель принял на лице выражение утомленного всезнайства…
Но заговорить не успел. Пришел еще один гость. Сантехник Костя. 
Когда работал театр, он был в штате, выполнял разные поручения. Тоська представила его гостям. Выпили. Перешли с ним на ты, и она сообщила:
– Костя Петров недавно стал гражданином Эстонии.
Это сообщение сразу выделило Костю из присутствующих. Среди них таких не было. Сидящие за столом посмотрели на скромного сантехника, как на героя или человека, чего-то достигшего. Костя вот – достиг!
Не обратила на него внимание только Регина. Она задремала, уютно устроившись в уголке дивана, прямо на книжке писателя.
– И как это ты получил? – неумело скрывая интерес, спросил писатель Бролер.
– А...  – махнул рукой польщенный, но немного сконфуженный Костя. – Сосед-эстонец позвал... Пойдем, говорит, сходим на Конгресс граждан, выпьем пивка в баре. А мне что? Выпить хочешь? А пошли! Сходили… сначала проголосовали за что-то там, потом в баре это дело пивком «залакировали»… Ха-ха-ха... Получили какие-то карточки... Я их дома забросил куда-то и забыл. А потом слышу, по этим карточкам гражданство дают... Ну я жене и говорю – поищи, мол, может найдешь! Ха-ха-ха... И, ведь, забыл думать! А она нашла, сходила куда-то в паспортный, заполнила бумажки. И вот через два месяца получаем гражданство и паспорта! Ха-ха-ха... Вот так в баре с другом пивка попили! Ха-ха-ха... – весело смеялся Костя. Он всегда много смеялся. Тоське казалось, что смехом он скрывает смущение, а часто и ложь.
За столом не смеялись. Каждый думал об услышанном.
– А мне мой сосед говорит: вот выучишь конституцию, тогда гражданство тебе дадут. «А ты-то ее сам знаешь?» –  спрашиваю, а он ржет: «Не знаю! Мне не нужно!» – рассказал Трубкин и, посмотрев на спящую Регину, сказал мечтательно. – А я в Великий Новгород уеду! Куплю дом на берегу реки с садом. Буду стихи писать! Рыбу ловить...
 – И что? Ты один пошел и на всю семью карточки дали? – не дослушав начинающего поэта, обратился писатель к новоиспеченному гражданину.
– Ну это... Ну... С соседом пивка... – уклончиво забормотал тот.
Бролер посмотрел на него с прищуром: «Колись, давай!»
– Вообще-то, всей семьей ходили... – Косте было неудобно, что его поймали на лжи. Ну очень хотелось показать незначительность этого события для него... Здоровый мужик, а бегает, как школьник, за какими-то карточками.
Все опять замолчали. Трубкин разлил оставшийся коньяк. Разбудил Регину.
–  А? – непонимающе распахнула она глаза. Трубкин взял ее руку и вставил в нее  рюмку.
– Будем!
– А где сейчас эти карточки дают? – выпив, опять спросил писатель.
– Какие карточки? – сонно спросила Регина.
– На гражданство…
– Тоже хотите в гражданство? – весело засмеялась она, окончательно проснувшись.
– Да ни в коем случае! Ну что вы, ей Богу! Я привык ни от кого не зависеть! Привык быть свободным!
– Это правильно! – поддержала его Регина. – Тем более, что больше карточек не дают. Поезд ушел.
Когда расходились, Трубкин задержался в прихожей и шепнул Тоське:
– А ты откуда этого мужика знаешь? Как познакомились? Он, что – правда писатель?
– Правда, правда... Беги, а то он твою даму заболтает...
– Может… Язык подвешен…
И Трубкин помчался по ступенькам догонять компанию.
А Тоська пошла на кухню, прибрать со стола.
На диванчике сиротливо лежала забытая книжка писателя. Догонять гостей не стала. Как-нибудь потом заберет… Если, конечно, вспомнит.


 Швондер

«А действительно, как познакомились?..» – прибирая со стола, вспомнила она вопрос Трубкина.
Писателя привел к ним в дом один человечек. Именно человечек со смешной фамилией Дудельзак. Такой маленький Наполеончик. На киногероя Швондера похож. Малый рост законно компенсировался размером его честолюбия. Он сам появился у них дома случайно, по объявлению о продаже художественных альбомов и книг библиографической редкости, рассчитанных на знатоков, распродававшихся по случаю очередного безденежья, которое случалось в их семье с завидным постоянством. Хорошие редкие книги были тогда дефицитом. Покупатели приходили разные.
Помнится, большой альбом художника Валентина Серова купил мужчина, заплативший всю сумму трехрублевыми бумажками. Считал их, как пастор в фильме «Берегись автомобиля». И без смущения  пояснил: «Я – фотограф. У «Русалки» на выходные подрабатываю. Фотография трояк стоит. Не желаете? А то приходите!»
«Швондер» не был библиофилом. И не список книг в объявлении привлек его. Ни одной книги он так и не купил. И в литературе был не силен! Он жил в Таллине недавно и ему нужны были интеллигентные  знакомства. Люди, продававшие библиографическую редкость, были интересны! А возможность без стеснения, желанным покупателем зайти в чужой дом: «Я – по объявлению... – Да-да... Проходите, пожалуйста...» – тоже привлекала...
Простое любопытство привело маленького человечка в их дом. Ему сразу понравилось в этом доме. Здесь было интеллигентное рас****яйство, было с кем потрындеть на любые темы, молодая хозяйка была красива, гостеприимна, весела и проявляла уважительное отношение к гостю.
Сразу возникла мысль о своей мужской исключительности. Он стал часто бывать у них и, как павлин, распускал перед хозяйкой хвост. То картинку нарисует и стишок напишет, то лихо сбацает «Собачий вальс» на пианино, то эрудицией блеснет, разгадав кроссворд, то, как бы нечаянно, медаль за призовое место в научном конкурсе из кармана извлечет вместо носового платка...
– Ой, что это у вас? – А, так... забыл выложить...
– Нет, покажите-покажите...
  Он не был интеллигентом. Вынужденного торговать интеллигента выдает неловкий взгляд. А он из научных экспедиций, в которые регулярно пристраивался, привозил шмотки для продажи, приносил ей и азартно продавал по незаслуженно высокой цене. Без всякой неловкости. Тоська верила.
Тогда все предприимчивые везли из заграничных рейсов эти самые шмотки, купленные по дешевке на распродажах, и продавали по цене бутиковых.
Маленький человек был обывателем.
Семейная жизнь его была тиха и добропорядочна. Так же добропорядочен был его скромный семейный быт, главной приметой которого была маленькая эмалированная кастрюлька на газовой плите, в которой варилась курица с торчащими над кипящим бульоном лапами...
Эту курицу Тоська увидела в первый раз, когда он пригласил их к себе в гости, чего делать не любил, но очень хотелось обозначить перед ними свой высокий жизненный статус в виде огромной квартиры на одной лестничной площадке с народным артистом СССР.
  Раньше она принадлежала оперному певцу. Квартиру он получил почти даром, совершив семнадцатикратный обмен и прыжок из квартиры в коммуналке провинциального города в столицу, благодаря своей хватке и недюжинному уму в трудное застойное время. Булгаковское пятое измерение... Всё-таки, доктор физико-математических наук!..
С замиранием сердца он уже примерял к себе роль любовника, о чем не должна была узнать его тихая жена. «Почем адюльтерчик?» – пошутил однажды знакомый остряк в тканевом магазине.
Ха-ха... Она помнит этот несостоявшийся адюльтерчик…
Однажды он заманил хозяйку дома к себе в гости, когда был один. На кухне, в облаке  вареных запахов, угостил дешевым вином и бережливыми  ломтями разваренного говяжьего языка на белой булке. В изысках вин и еде он пока еще толк не знал. Он только делал первые шаги к обеспеченной солидной жизни.
И на плите в маленькой эмалированной кастрюльке опять добродетельно варилась дежурная курица в неприличной позе. Согласно моменту. На все его шаманские прыжки и недвусмысленные сексуально-эротические заговоры, Тоська только смеялась и, на прощанье, завязав бантик  на торчащей из воды куриной ляжке, отправилась домой. 
Свою неудачу он бесстыдно отнес на ее счет: закомплексована! Смешно!
Сейчас он живет в Канаде. Наверняка, успешный и богатый. И на современной кухне его огромного дома, на модерновой плите из маленькой эмалированной кастрюльки с цветочками торчат из бульона лапы и гузка канадской курицы.


Гениальный Кантор


– Давай и мы уедем!
– Куда?
– В Германию. Все едут.
– И что мы там будем делать?
– А что мы здесь будем делать? Как писатель Бролер – гражданство выпрашивать?
– За Бролера сейчас Тухин хлопочет. Уже статью в газету сочинил. Что-то типа: «Доколе? Писатель мировой известности без гражданства…»
– Ну дадут его ему, мировому писателю… Так отрабатывать придется! Он же всю жизнь мечтал быть свободным!
– А что изменится-то? Он и так всем в России недоволен был. Вот и продолжит негодовать…
– А ну его! Давай о себе. Мы в Германии с тобой дело какое-нибудь откроем. Вон как Рохельчик…
– Иосиф – портной. Ему проще начать. На первых порах – шторы укорачивать, простыни подшивать…
– Что, сам будет строчить простыни на машинке? Или жена?
– Местные портнихи вахтовым методом будут приезжать. Жену тоже посадит. Или за портнихами присматривать поставит. Она у него всегда, как прораб!
– А Рохельчик всё меня жалел, что у нас ничего нет. Вот я думаю – у его жены всё есть, они – богатые… А она, как мне кажется, несчастлива с ним. Слишком он – любвеобильный… Ты знаешь, а мы с ним как-то пару раз целовались…
– Это у нас дома после распития виски? Когда мы с Колькой на кухне чай готовили?
– Ну да, – смущенно кивнула Тоська. – Целуется он здорово. Как в последний раз. Наверное, и любит так же… Не смейся, не смейся! Могу же я пофантазировать! И потом, он не в моем вкусе! И к тому же он – сплетник! Всем говорит, что ты всё начинаешь, и ничего у тебя не получается… Обсуждает тебя со знакомыми… Мне рассказали. Не люблю сплетничающих мужчин.
– Я начинал. Я строил. Но разваливал-то не я! Ты же знаешь! И потом я с нуля начинал, а у него – семейная профессия и богатое наследство. Человек он практический. Помнишь брошь-часы бабки Михкеля, фрейлины императрицы Александры Федоровны?
– Конечно! Как забудешь Михкеля? – Тоська с улыбкой тут же вспомнила их первую встречу в ювелирной мастерской… Молодой мужчина с крупной головой и аристократической осанкой. Такую осанку она наблюдала у пьющих мужчин, бывших когда-то интеллигентами и знавших лучшие времена. 
«Михкель», – представился он, чуть наклонив голову.
«Тоня», – она протянула руку для пожатия, но он наклонился и поцеловал ее. Пахнуло смесью бормотухи и одеколона. Затылок его уже начинал лысеть…
– Благородный, хоть и пьющий…  был, – вздохнула Тоська: Михкеля то ли убили, то ли сам с лестницы упал. – И брошь помню. Очень красивая! Мы с тобой ездили оценивать ее в Эрмитаж! Ее ведь потом кто-то купил?
– Рохельчик и купил. Очень хитро и задешево. Узнав цену, зашифровался под посредника и со ста тысяч рублей сторговался до двадцати… Отдавал частями.
– Надо же! А других судит! Да ну его! Знаешь, что мы в Германии откроем? Танцевальный театр-варьете! Я поставлю программу. Это я умею!
– Для театра нужны большие деньги! У нас таких нет.
– Погоди, у нас есть золотой крест Эрнста Неизвестного, мои серьги с изумрудами…
– Всё это заложено…
– Кому?
– Мише Рогинскому-Копытину. Он ростовщичеством занимается.
«Жидовские» проценты берет.
– И даже с тебя? Вы же – друзья!
– А он никогда не задумывается о моральной стороне своих поступков.
Деньги, как он говорит, делают нравственным любой поступок! Я хотел у него крест выкупить, так он паспорт на крест потерял, пока искал, проценты набежали…
– Нашел?
– Нет.
– Я этого не понимаю. Это всё аморально и так противно!
– А я о чем…
– А кооператив тебе твою долю выплатил?
– Нет. Они посчитали, сколько мне надо выплатить – оказалось много. Им жалко стало. Решили ничего не выплачивать.
– И ты не стал требовать? Лёня же Пананский из себя благородного и честного бизнесмена строил! И что, ты ему ничего не сказал?! Не посовестил?
– Противно стало. Я просто ушел.
– Ушел, – Тоська даже руками всплеснула и тут же воскликнула: – Погоди, я вспомнила! За ремонт грилль-бара ты этому генподрядчику Вине;ру платил из своих, а Ткаченко должна была по окончании ремонта расчет произвести с тобой. Правильно?
– Да.
– Сейчас, конечно, будет трудно с нее что-то получить, но можно как-то потребовать…
– Не потребуешь. Она Вине;ру заплатила. И мне ничего не сказали.
– О как!.. А Вине;р это как-то объяснил?
– Он приходил объясняться. Сказал, что я его когда-то обидел, поэтому он скрыл, что получил от Ткаченко деньги. И, всё еще обиженный, получил деньги и с меня. Как бы мне в наказание. Но сейчас денег у него нет. Вернуть не сможет. Как заработает, так сразу и отдаст.
– О, господи! И что ты?
– Выставил его за дверь. Ничего не сказал.
– Это тот Вине;р, которого мы с его семьей приютили у себя, когда им жить негде было?
– Да. Большим человеком стал. У него  фирма по прочистке системы отопления и обогрева, – Глеб усмехнулся, что-то вспомнив…
– Что?
– Однажды они взяли меня с собой на халтурку, на прочистку бойлера. Я промудохался вместе с ними целый день, пришел домой, почитал справочник. Пошел в магазин, купил соляной кислоты и уротропин в качестве ингибитора. Посмотрел пропорции, смешал. На следующий день взял смесь с собой. Вылил в трубу. Прочистили за день. Бригада осталась недовольна. Они рассчитывали эту прочистку на месяц. Ковырялись бы месяц, деньги шли. А за день – как-то непонятно, да и платить мне надо. «Так он же ничего не делал! За что ему платить?» – сказали они Вине;ру.Тот не заплатил. Больше меня на халтурки не звали.
– Надо было ему по морде дать!
– Он – маленький, щуплый. Еще бы убил… Да и противно было даже  что-то говорить ему…
– И после этого Рохельчик трепется, что ты всё разрушил? Хочешь я имена разрушителей перечислю? Начиная с этого мелкого татаринв Вине;ра…
– Им можно заканчивать.
– А академик Липпмаа, не пустивший тебя в науку? С твоим умом ты бы мог сделать научное открытие! Ты бы мог заняться решением задачи, о которой думал в юности! Ты бы вращался в научном мире! Ты был бы на своем месте среди коллег, людей науки… – Тоська всплеснула от отчаяния руками. – Как ломается наша жизнь от решения одного человека, которое, возможно, было принято просто под настроение!
Она перевела дух и взволнованно продолжила:
– Ты оказался такой же противоречивой фигурой, как Георг Кантор! Моя мама еще подметила, что ты внешне очень похож на него! Помнишь: «Одни называли его шутом, другие считали гением. Точку в этом споре поставило время – он оказался гением». А точку в твоей научной судьбе, походя, между дел, поставил человек, пусть даже и знаменитый академик… – Тоська по-детски всхлипнула. – Обидно…
– А может и хорошо, что он поставил точку? Георг Кантор умер в нищете, в лечебнице, от инфаркта. Может, мне повезет, и я успею разбогатеть, пожить интересной жизнью и умереть дома за написанием книги… Закрою глаза и продолжу писать ее уже там, наверху… Или – твою книгу буду читать там, когда ты напишешь!
– И твой гений погибнет втуне?
– Уже поздно. Мозг ученому надо тренировать, как тело – спортсмену.
– Значит, точку в твоей судьбе поставил тот, кто не взял тебя, юного гения, в МФТИ?
– И я ему благодарен за это.
– Почему?
– Если бы меня приняли, я бы не встретил тебя…
– Ты знаешь… я сейчас поняла, что я ему тоже благодарна…


В эмиграцию…


К началу зимы документы для отъезда в Германию были готовы.
Глеб заканчивал какие-то свои дела. У Тоськи же было только одно дело: съездить к маме.

Мама, как всегда, была внешне бодра, но Тоська знала, что за этим скрывается ее всегдашняя грустная растерянность, иногда переходящая в отчаяние. Жизнь оказалась совсем не такой, как представлялась молодой, здоровой и красивой Степаниде, и прошла она быстро, и ничего уже не исправить.
В ее жизни была потеряна опора. Когда это произошло? Может, с того момента, как она, девочка потеряла отца? Его забрали по доносу соседа-завистника. В доносе сосед написал, что отец – кулак. Это было обвинение, от которого нельзя было оправдаться, потому что не существовало доказательств противоположного, потому что никто не знал, что такое кулак и уж, тем более, никто не знал, что такое «ликвидация кулачества, как класса».
В доносе было сказано про «голубую табуретку». Хозяйственный отец смастерил ее сам и даже покрасил голубой краской. Вынес во двор сохнуть. Сосед проходил мимо, увидел. «Богато живешь, Митрий!» Сосед уже был маленьким начальником в новом правлении. Приехали страшные люди, и отца увезли в район. Мать выла. Плакали испуганные дети. И маленькая Стёпка, старшая из них, бегала из деревни в район, к страшному зданию, чтобы передать отцу вареную картошку и что-то узнать о нем. А потом бежала обратно домой, босиком, в темноте. А потом отец заболел и его перевели в тюремную больницу. И как-то ночью он появился у них дома. Пришел попрощаться. Он знал, что умирает. Собрал детей. Обнял, поцеловал. Каждому что-то сказал.
– Стёпушка, – сказал он ей, – ты обязательно учись! Ты – умная девочка и толковая.
А потом он ушел в ночь, чтобы успеть вернуться до утра в больницу, и больше они его не видели. И похоронить им его не дали. Закопали где-то за оградой кладбища. Наверное, с тех пор у нее и осталось ощущение, что ей не на что опереться. Она, как будто, раздвигала руками воздух, и ждала, что вот сейчас... сейчас она нащупает что-то основательное, ухватится за него. Почувствует себя уверенно, спокойно. И ничего этого страшного не было.
Но нет! Было! Было! И она, маленькой босоногой Стёпкой, безысходно бежала в темноте ночи, летела... не чувствуя никакой опоры. Те события повернули ее жизнь к ней темной стороной и не отпускали. Страх остался навсегда.
В молодости ее уже занимали другие мысли и дела, растущие дети внушали надежды. В старости же те давние события заполнили ее всю полностью.
Муж не был опорой. Его не отпускала страшная война и расстрел родителей немцами в Белоруссии.
И каждый из них нес свою тяжелую ношу воспоминаний сам, не соединяя их вместе, чтобы не умножать ее разрушительную силу. Они не говорили об этом друг с другом, не рассказывали детям.

На Тоськино сообщение об эмиграции мама грустно сказала:
– Ты сама знаешь, как лучше. Ты умнее нас.
Она всегда боялась ошибиться. Боялась, что решение ее будет неправильным... под настроение. Потом убеждалась, что была права, но было уже поздно. Вот и сейчас она не знала, как надо. Что сказать дочери? Что посоветовать? Что правильно?
– Ты сама знаешь, как лучше!

Что я знаю... мамочка?..


Мама

«Отъезда день давно просрочен...»

– «И плакала Рива. Она полюбила гоя!» – сказала мама и грустно улыбнулась: – Это первое произведение белорусской литературы, которое я прочитала. Мы поехали с мамой в город, и она купила мне книгу. Помню, я открыла ее, как раз на этом рассказе. Его написал белорусский писатель Михась Лыньков. Я всегда любила читать.
Тоська слушала. У мамы стал больше проступать акцент: буква «р» стала твердой, слышалось: Рыва.
– Жизнь оказалась совсем не такой, как мечталось. И я каждый раз думала: рожать или сделать аборт. Какая жизнь будет для вас… Рожала. И ничего не могла вам дать…
– Ты дала нам жизнь, дала талант…
– Для того, чтобы талант прозвучал, нужен сильный, боевой характер. Я не дала вам этого. Мягкий характер – залог неудач в этом мире.
Мама любила помогать, как ей казалось, несправедливо обиженным. Обиженные говорили, что она – «бальзам для души». Но успокоившись, забывали про нее.
А мама потом удивлялась тому, как бесконечная, но часто совсем ненужная доброта ее дочерей оборачивалась против них.

  Она винила себя. Тоська поняла, что этот вопрос маму мучит давно: ей казалось, что дочери несчастливы. Нужно ли было для этого их рожать?
Последнее время у мамы было время перебрать свою жизнь, о многом подумать.

«Опозданием мы наказаны...» пели «Песняры», ее любимый ансамбль. Когда она первый раз услышала и увидела их по телевизору, то расплакалась, слушая их чистые голоса и родной белорусский язык. Он – не деревенский, как сказала соседка. Он – родной.

Летняя ночка купальная;
Яснай растаяла знiчкаю.;
Падаюць зоры свiтальныя;
Ў чыстыя воды крынiчныя…
 
– Надо же, белорусы, а могут!.. – услышав их, всплеснула она руками.
Мама считала, что белорусы только трудолюбивы и терпеливы, и никогда не лезут вперед. Поэтому их талант никто не замечает. Так судила она по своим родным, знакомым, своему мужу и по себе.

На твае худзенькiя плечы,;
Асыпае ноч зорапад...

Последнее время она часто видела себя во сне молодой, с двумя косами... Такой, какой она после окончания медицинского техникума поехала по распределению в белорусскую глубинку. После работы приходила в свою комнату, которую снимала в чужой избе, забиралась с ногами на кровать, обхватывала руками колени и так сидела до вечера, когда уже надо было  ложиться спать. Или читала, когда было что читать. И так – день за днем…
Однажды она едет принимать роды у жены какого-то большого начальника и отчаянно боится, что не справится. А начальник, глядя на ее косы, сердится: «Что, постарше не было? Чтобы без кос!» Но она справляется! И он пожимает ее руку: «Молодец, дзяўчына!» 
А потом к ним приехала комиссия народного образования инспектировать местную школу. В комиссии инспекторов был молодой учитель, только что закончивший педагогический техникум. Высокий, молодой, красивый, с ямочкой на подбородке. В новом, пошитом пальто с мерлушковым воротником и в теплой широкой кепке из драпа. Спокойный и надежный.
Они стали переписываться, и это наполнило смыслом ее жизнь. Потом его призвали в Красную Армию. На команду: «Ра-ассчитайсь!», он крикнул: «Перший!» Потом была финская война. Он служил в кавалерийском корпусе. Остался жив, вернулся. А потом – высшие офицерские курсы. Она приехала к нему, и они поженились. Две косы она соединила на голове в корону. Казалось, вот оно – счастье. Недолгое счастье. Через год началась новая война. А через два месяца родилась дочь Машенька.
И опять она видит, как муж провожает их в эвакуацию, сажает в переполненный вагон. Она держит на руках маленький сверток с ребенком. Рядом чемодан с вещами и оцинкованная ванночка для купания дочки и для сна вместо люльки. Ванночку она помнит хорошо: серая, со снежными наплывами, как на оконном стекле зимой.
А молодой военный муж, посадив их, стоит под окном и смотрит…
– Всё будет хорошо! Береги себя и дочку…
И она пытается улыбнуться и не заплакать… Вместо нее заплакала крошечная Маша.
И с этой войны он пришел живой.
Мама очень хотела вернуться в родную Белоруссию. Надо было это сделать сразу. Замужество дочерей опутало связями, привязало к месту.
«Опозда-анием мы наказа-аны…» – пели «Песняры».
А может, не дано было вернуться на родину из-за чего-то важного?  Как Господь не дал Моисею вернуться и велел служить до последнего своего часа. Может, вот ей, младшей дочери предстоит в будущем сделать что-то главное?

Так они говорили с мамой до утра...
Утром мама проводила Тоську на вокзал.
Смотрела сквозь оконное стекло вагона на ее худенькую одинокую фигурку, почему-то кажущуюся ей трагической и, с трудом сдерживая слезы, пыталась бодро улыбаться. Дочь была так похожа на нее, молодую…
Вот поезд тронулся, уплыло лицо в окне…

И Тоська уехала.


Конец книги Про Тоську
Продолжение в серии: «Истории Антонины Найденовой»