Тишина

    


              Они пришли на луг в тот час, когда день уже налился зноем, но ещё не устал от него. Воздух стоял стеклянный, прозрачный, и в нём, как в старом хрустале, играло солнце.
              Маша шла впереди, и лёгкое платье её, белое в голубой горох, то вспыхивало на свету, то гасло в тени высокой травы. Глеб смотрел, как она раздвигает руками цветы, и думал о том, что красота не требует понимания — она требует только тишины.
              — Здесь хорошо,— сказала она, остановившись. — Так хорошо, что даже дышать боишься.
              — Не бойся, — ответил он. — Воздуха хватит на всех. На нас, на траву, на этот день.
              Вокруг, куда ни кинь взгляд, белели ромашки. Они стояли густо, как молоко в кринке, и только кое-где синими брызгами вкраплялись в эту белизну васильки. Клевер розовел шапками,   тяжёлыми от солнца и пчелиного гуда.
              — Поймай мне бабочку, — вдруг попросила Маша. — Я хочу посмотреть на неё близко.
              — Зачем?
              — Чтобы запомнить. А потом отпущу.
               Глеб усмехнулся, но послушно шагнул в траву. Бабочка-лимонница сидела на розовом клевере, сложив крылья так, что её почти не было видно — только тень  и золотистый отсвет.
              Глеб накрыл её ладонью. Осторожно, как берут в руки только что рождённого ребёнка.
Бабочка билась, щекотно, слабо, и это биение отдавалось в самое сердце.
              — Давай сюда, — Маша протянула сложенные лодочкой ладони.
Он пересадил бабочку. Маша склонилась  над ней, и волосы упали ей на лицо, закрыв от него эту минуту.
              — Какая… — выдохнула она. — Совсем как живой цветок.
              — Она и есть цветок. Только с крыльями.
Маша  разжала пальцы. Бабочка вспорхнула, на мгновение задержалась в воздухе, словно не веря своему счастью, и унеслась прочь, растворилась в солнечной пыли над лугом.
              — Лети, — сказала она вслед. — Ты свободна.
              К реке вышли не сразу. Сначала долго шли через высокие травы, и они хлестали по ногам, оставляя на коже зелёные следы и капельки росы, которую солнце ещё не успело выпить.
              Река лежала в низких берегах, тёмная, илистая у края, но на глубине синяя от неба. Кувшинки — белые, как первый снег, и жёлтые, как масло, — дремали на воде, чуть вздрагивая, когда мимо проплывала ленивая волна.
              — Смотри, — Маша указала рукой.
На белой кувшинке сидела стрекоза. Крупная, синяя, с крыльями из слюды и утреннего света. Она сидела неподвижно, только голова поворачивалась на тонкой шее, провожая их глазастыми глазами.
              — Она нас видит, — шепнула Маша.
              — Всё видит, — кивнул Глеб. — И понимает больше нашего.
              — Разве можно понимать больше нашего?
              — Можно. Трава понимает землю. Река понимает время. А стрекоза понимает воздух. Мы так не умеем.
              Стрекоза сорвалась и, сверкнув на солнце, улетела над водой, касаясь брюшком поверхности, оставляя за собой лёгкий след — круги, которые тут же исчезли.
              Глеб взял Машу за руку. Просто так. Не потому, что хотел чего-то. А потому, что рука — это продолжение души, и иногда душе нужно за что-то держаться.
              — Ты чего молчишь? — спросила она.
              — Думаю.
              — О чём?
              — О том, что счастье — это когда не нужно слов. Когда можно просто стоять  и смотреть, и этого достаточно.
Она прижалась щекой к его плечу. И они стояли так долго. Пока солнце не перестало жечь, пока стрекозы не устали летать, пока луг не начал готовиться к вечеру.
              — Пойдём, — сказала она, наконец. — А то заживёмся здесь.
              — Разве это плохо?
              — Хорошо. Но всему своё время.
              Они пошли обратно, и сзади оставался след в траве — примятая дорожка, по которой, может быть, никогда больше не пройдут.
              Но это ничего.
              Главное, что прошли сегодня.