Тишина

    


              Они пришли на луг в тот час, когда день уже налился зноем, но ещё не устал от него. Воздух стоял стеклянный, прозрачный, и в нём, как в старом хрустале, играло солнце.
              Маша шла впереди, и лёгкое платье её, белое в голубой горох, то вспыхивало на свету, то гасло в тени высокой травы. Глеб смотрел, как она раздвигает руками цветы, и думал о том, что красота не требует понимания, она требует только тишины.
              — Здесь хорошо,— сказала она, остановившись. — Так хорошо, что даже дышать боишься.
              — Не бойся, — ответил он. — Воздуха хватит на всех. На нас, на траву, на этот день.
              Вокруг, куда ни кинь взгляд, белели ромашки. Они стояли густо, как молоко в кринке, и только кое-где синими брызгами вкраплялись в эту белизну васильки. Клевер розовел шапками,тяжёлыми от солнца и пчелиного гуда.
              — Поймай мне бабочку, — вдруг попросила Маша. — Я хочу посмотреть на неё близко.
              — Зачем?
              — Чтобы запомнить. А потом отпущу.
               Глеб усмехнулся, но послушно шагнул в траву. Бабочка-лимонница сидела на розовом клевере, сложив крылья так, что её почти не было видно, только тень  и золотистый отсвет.
              Глеб накрыл её ладонью. Осторожно, как берут в руки только что рождённого ребёнка.
Бабочка билась, щекотно, слабо, и это биение отдавалось в самое сердце.
              — Давай сюда, — Маша протянула сложенные лодочкой ладони.
Он пересадил бабочку. Маша склонилась  над ней, и волосы упали ей на лицо, закрыв от него эту минуту.
              — Какая… — выдохнула она. — Совсем как живой цветок.
              — Она и есть цветок. Только с крыльями.
Маша  разжала пальцы. Бабочка вспорхнула, на мгновение задержалась в воздухе, словно не веря своему счастью, и унеслась прочь, растворилась в солнечной пыли над лугом.
              — Лети, — сказала она вслед. — Ты свободна.
              К реке вышли не сразу. Сначала долго шли через высокие травы, и они хлестали по ногам, оставляя на коже зелёные следы и капельки росы, которую солнце ещё не успело выпить.
              Река лежала в низких берегах, тёмная, илистая у края, но на глубине синяя от неба. Кувшинки, белые, как первый снег, и жёлтые, как масло, дремали на воде, чуть вздрагивая, когда мимо проплывала ленивая волна.
              — Смотри, — Маша указала рукой.
На белой кувшинке сидела стрекоза. Крупная, синяя, с крыльями из слюды и утреннего света. Она сидела неподвижно, только голова поворачивалась на тонкой шее, провожая их глазастыми глазами.
              — Она нас видит, — шепнула Маша.
              — Всё видит, — кивнул Глеб. — И понимает больше нашего.
              — Разве можно понимать больше нашего?
              — Можно. Трава понимает землю. Река понимает время. А стрекоза понимает воздух. Мы так не умеем.
              Стрекоза сорвалась и, сверкнув на солнце, улетела над водой, касаясь брюшком поверхности, оставляя за собой лёгкий след, круги, которые тут же исчезли.
              Глеб взял Машу за руку. Просто так. Не потому, что хотел чего-то. А потому, что рука, это продолжение души, и иногда душе нужно за что-то держаться.
              — Ты чего молчишь? — спросила она.
              — Думаю.
              — О чём?
              — О том, что счастье, это когда не нужно слов. Когда можно просто стоять  и смотреть, и этого достаточно.
Она прижалась щекой к его плечу. И они стояли так долго. Пока солнце не перестало жечь, пока стрекозы не устали летать, пока луг не начал готовиться к вечеру.
              — Пойдём, — сказала она, наконец. — А то заживёмся здесь.
              — Разве это плохо?
              — Хорошо. Но всему своё время.
              Они пошли обратно, и сзади оставался след в траве — примятая дорожка, по которой, может быть, никогда больше не пройдут.
              Но это ничего.
              Главное, что прошли сегодня.