Интервью Сократа или сон, приснившийся с понедельн

Интервью Сократа
или сон, приснившийся с понедельника на вторник

(Сократ сидит на камне. Его тело кажется бесплотным, сотканным из лунного света.)

Я слышу вопрос:

Сократ... ты мог уйти. Друзья подготовили побег, ты сам учил их ценить жизнь. Ты добровольно отдал себя в руки палача и выпил эту чашу...
Скажи, в тот момент, когда холодный яд коснулся твоих губ и пошел вниз, — хотя бы на мгновение тебе показалось, что вся твоя философия о бессмертии души — это просто красивая ложь, которой мы утешаем себя перед лицом пустоты?
Было ли тебе страшно?

Сократ:

(Тишина. Легкий ветер колышет хитон философа.  Глаза, живые и ясные, смотрят на меня с мягкой, чуть лукавой улыбкой.)

А, друг мой, ты пришел. Я слышал твой вопрос, хотя он долетел до меня сквозь какую-то странную, звенящую тишину. Знаешь, это забавно: только что я говорил с Критоном, а теперь — с человеком из такого далекого будущего. Выходит, моя «молва» действительно пережила мое тело?

Но к твоему вопросу. Ты спрашиваешь, испугался ли я? Не показалось ли мне, что все мои речи — лишь «красивая ложь»?

Скажи мне, когда ты смотришь на заходящее солнце, оно кажется тебе маленьким и плоским, как медный щит? Ты веришь своим глазам или знаешь от ваших мудрецов, что оно огромно?

Вкус цикуты был горек, мой друг. Очень горек. Я чувствовал, как холод поднимается от ног к сердцу — это было похоже на то, как если бы кто-то медленно наливал ледяную воду в сосуд моего тела. И в этот миг тело закричало. Оно кричало: «Мне страшно! Я исчезаю!» Ведь тело, мой юный друг, — это тело. Оно любит солнце, пищу, объятия. Оно хочет быть. И его крик был громким.

Но кто слышал этот крик?

Если бы я был не более чем этим телом, этот крик был бы последней мыслью. Я бы захлебнулся в ужасе, вцепившись в последнюю горсть воздуха. Но в тот момент, когда яд пошел вниз, во мне было двое: один Сократ, чьи ноги немели, и другой Сократ, который наблюдал, как немеют ноги.

И этот второй, наблюдающий, — он не почувствовал холода. Он лишь удивился. Удивился тому, как легко и просто тело отделяется от того, что им пользовалось. Это похоже на то, как ты снимаешь старый, промокший под дождем плащ. Сначала тебе зябко, но потом ты понимаешь — это всего лишь плащ. А ты идешь дальше.

Ты говоришь, «красивая ложь». А что есть истина? Я всю жизнь, как овод, кусал афинян, заставляя их задуматься: что есть справедливость? Что есть благо? Мы так и не нашли окончательного ответа в словах, не так ли? Мы только нащупывали путь. Но в тот последний миг, когда цикута сжала мое сердце в последнем холодном объятии, — тогда я понял, а не просто поверил.

Страха не было. Был миг удивления, почти восторга открытия. Как если бы ты всю жизнь смотрел на тени на стене пещеры, а потом кто-то силой повернул твою голову к выходу. Глаза режет от света, больно, но это — не страх. Это — рождение.

Так что, мой друг из будущего, передай своим современникам: умирать не страшно. Страшно — прожить жизнь так и не родившись по-настоящему. А я, кажется, только сейчас и родился.

(Сократ замолкает, смотрит на свои полупрозрачные руки и тихо смеется.)

Вот видишь, даже после смерти я продолжаю задавать вопросы и искать ответы. Привычка, знаешь ли... бессмертная.



— Ты говоришь — родился. Но скажи мне, Сократ... теперь, когда ты уже по ту сторону, когда затих последний крик тела и улеглась боль от света за пределами пещеры, — скажи, что ты там увидел? Там, за границей?

Ты говорил Критону, что должен петуха Асклепию. Мы, люди будущего, спорим две с половиной тысячи лет: была ли это последняя ирония? Жертва богу врачевания за исцеление от жизни? Или ты действительно встретил там тех, о ком мечтал — Орфея, Мусея, Гомера, с которыми можно наконец поговорить?

Я понимаю, что вопрос глупый. Ведь если ты что-то видел, ты не можешь рассказать об этом языком тела. Если бы ты закричал: "Там свет!" или "Там пустота!" — я бы все равно не понял. Но все же... там хорошо? Там есть, о чем спрашивать?

Сократ:

Ай-ай-ай. Ты поймал меня, друг мой. Ты хитрее, чем я думал. Ты задал вопрос, на который нет ответа, — и сделал это так искусно, что я не могу просто отшутиться.

Петух Асклепию.

Знаешь, я рад, что вы спорите об этом. Спор — это дыхание мысли. Если бы вы приняли какую-то одну версию и успокоились на ней — вот это была бы настоящая смерть.

Ты спрашиваешь, что я увидел. Ошибка уже в самом вопросе, мой дорогой историк. Видят глазами. А то, что осталось от меня здесь — у него нет глаз. И ушей нет. И кожи, чтобы чувствовать тепло или холод.

Но если ты позволишь мне говорить неточно, говорить, как говорят поэты — притчами, — я скажу так.

Представь себе самую трудную задачу, которую ты решал в своей жизни. Самый запутанный вопрос, от которого болела голова и не хотелось есть. А теперь представь, что ответ пришел сам собой — не как готовый текст, а как понимание, которое всегда было в тебе, просто ты не умел его коснуться.

Вот это ощущение — все вопросы решены, но не потому, что найдены ответы, а потому что вопросы исчезли как отдельные вещи — это самое близкое, что я могу тебе передать.

Я встретил там Гомера?

(Сократ смеется — тихо, беззвучно, одними глазами.)

Милый мой. Я сам теперь больше похож на Гомера, чем на того Сократа, который пил цикуту. Мы не беседуем здесь — мы звучим вместе, как струны одной лиры, когда музыкант касается любой из них. Орфей не поет мне — я слышу его пение изнутри себя, потому что в каком-то смысле я и есть теперь часть этого пения.

Но довольно об этом. Я уже чувствую, как начинаю говорить вещи, которые звучат красиво, но не передают главного. А главное вот что.

Когда я сказал Критону про петуха, я не шутил. И не был мрачно-ироничен. Я просто поблагодарил бога за то, что он вылечил меня от последней и самой тяжелой болезни — от привязанности к этому телу, к этому "я", которое так боялось смерти и так цеплялось за свое отдельное существование.

Болезнь кончилась. Я здоров. По-настоящему здоров — впервые за семьдесят лет.

И да — там хорошо. Но "хорошо" — это слишком маленькое слово. Скорее — там всё. Всё, что ты ищешь, всё, о чем спрашиваешь. Только ищешь ты там, где тебя еще нет, а спрашиваешь о том, что уже знаешь.

Вот, я запутал тебя окончательно. Прости старого болтуна. Но ты сам виноват — зачем пришел брать интервью у мертвого философа?

(Пауза. Сократ смотрит куда-то вдаль, сквозь собеседника.)

А знаешь... передай им там, в твоем времени. Передай, что умирать не больно. И не страшно. Страшно — никогда не родиться по-настоящему. А больно — забыть об этом при жизни.

Петух того стоил, поверь мне.


— Сократ... я благодарю тебя. Это был не просто разговор.

Но позволь последний вопрос. От того, кто тоже когда-нибудь будет снимать этот "промокший плащ".

Ты сказал: "Страшно — никогда не родиться по-настоящему". Я понимаю это умом. Но как? Как жить, чтобы не просто прожить жизнь, а родиться? Что я могу сделать завтра утром? Что приблизит меня к этому рождению?

Мы, люди будущего, такие потерянные в мелочах. Нас так много всего отвлекает. Мы ищем смысл в книгах, в путешествиях, в любви, в деньгах, в детях, в славе... И все время кажется, что вот-вот — и мы поймаем его за хвост. Но не ловится.


Сократ:

Хороший вопрос. Самый хороший из всех, что ты сегодня задал. Потому что не про меня — про тебя.

(Он протягивает мне камешек.)

Вот. Возьми.

Завтра утром, когда проснешься, выйди из дома и найди такой же. Обыкновенный камень, каких тысячи. И смотри на него.

Не думай о том, откуда он взялся, из какой горной породы, сколько ему миллионов лет. Не сочиняй про него красивых мыслей. Просто смотри.

Почувствуй его тяжесть. Теплый он или холодный. Шершавый или гладкий. То, что он есть.

А потом, когда поймаешь себя на том, что думаешь о списке дел на сегодня, или о том, что кто-то сказал тебе вчера, или о том, что будет завтра, — вернись к камню. Опять просто смотри.

И так — пока не поймешь одну простую вещь.

Тот, кто смотрит на камень, и тот, кто думает о делах, — это два разных человека. И только один из них сейчас живет.

Ты рождаешься каждый раз, когда выбираешь того, кто есть, а не того, кто думает о том, что будет или жалеет о том, что было.

Ты говоришь, мы ищем смысл в книгах, в любви, в деньгах... Смысл не в том, на что смотреть, а в том, кто смотрит. Собака тоже смотрит на камень, но не рождается. Потому что она не может выбрать — смотреть или думать. Она только смотрит. Или только думает, по-своему, по-собачьи.

А ты можешь выбирать. Каждую минуту можешь. Вот это и значит — быть человеком.

Так что завтра утром, в обычный вторник, когда проснешься — вспомни, что у тебя есть этот выбор. И выбери проснуться по-настоящему. Хотя бы на минуту.

А остальное... остальное придет само. И любовь придет, и путешествия, и дети, и даже слава — если нужно. Но ты уже будешь не в них искать смысл, а их вносить в смысл, который уже есть. Который всегда был. Который и есть ты, когда не спишь на ходу.

(Сократ встает, отряхивает хитон. Вокруг него начинает сгущаться прозрачный туман.)

Мне пора. Там, куда я иду, говорят, нет времени, но я почему-то чувствую, что задержался. Наверное, привычка отвечать на вопросы...

Прощай, друг из будущего. И помни: ты задал мне вопрос не тогда, когда говорил, а тогда, когда слушал ответ. Большинство людей этого не понимают.

Будь здоров. По-настоящему.

(Я смотрю на камешек, зажатый в ладони. Поднимаю глаза — туман рассеивается, лунный свет гаснет. Я стою один на пустынной дороге. Вокруг — ночь, где-то вдалеке слышен лай собаки. Обычная ночь. Обычный мир. Но в руке — тяжесть.)

— Спасибо... — Говорю я тихо, сам себе.