Археология настоящего

АРХЕОЛОГИЯ НАСТОЯЩЕГО
Записки на полях одного интервью

1.

Я историк. Это моя профессия и моё оправдание. Мы, люди этой профессии, привыкли иметь дело с мёртвыми. Мы раскапываем их, реставрируем, вкладываем им в уста наши собственные слова, а потом пишем книги, где они, наконец, говорят то, что нам нужно. Это честная сделка: мы дарим им бессмертие в наших цитатах, они дарят нам диссертации.

Но Сократ обманул меня.

Я пришёл к нему с диктофоном (метафора, конечно), вооружённый скепсисом моего времени. Мне нужна была сенсация: «Сократ: „Я врал про бессмертие“». Или на худой конец: «Чаша цикуты: хроника паники». Это был бы бестселлер. Это вписало бы меня в историю его смерти.

Вместо этого он оставил мне в руке камень.

И теперь я не могу работать. Три дня я сижу над расшифровкой, и каждый раз, когда я дохожу до его вопроса: «Кто слышал этот крик?», — я слышу не его голос, а свой собственный, задающий этот вопрос самому себе. Это невыносимо.

2.

Из дневника:

Вторник.

Сегодня утром, вопреки здравому смыслу, я вышел во двор. Нашёл камень. Самый обыкновенный, гравий, какой-то известняк. Положил на стол. Смотрел на него пять минут. Потом пришла мысль: «Надо купить молока». И вторая: «Какой же я идиот, что сижу и пялюсь на булыжник вместо того, чтобы писать статью».

Я выбрал того, кто думает о молоке. Конечно. Потому что это безопасно. Думать о молоке — значит быть нормальным, быть частью того самого «обычного вторника», где всё понятно и где смерть — это просто новость по телевизору.

Сократ издевается. Он говорит: «Тот, кто смотрит на камень, и тот, кто думает о делах, — это два разных человека». И теперь я не знаю, который из них я. Или, хуже того, — я обнаружил, что во мне живут полчища. Толпа. Шумный базар голосов: голос лени, голос тщеславия, голос страха, голос привычки. И ни одного — который был бы просто мной.

Сократ сказал, что он был двойным в момент смерти. А я тысячекратен в момент жизни. И это, кажется, и есть моя болезнь. Та самая, от которой он вылечился петухом Асклепию.

3.

Я пытаюсь писать статью. Обычная работа: «Эсхатологические мотивы в платоновском „Федоне“». Умные слова, умные мысли. Но когда я пишу «бессмертие души», я вижу не платоновские идеи, а его руки. Полупрозрачные, сотканные из лунного света. Он смотрел на них и смеялся.

Вчера я перечитал свои старые работы. О боже, какой я там умный! Какой гладкий, какой логичный! Ни одной шероховатости. Ни одного настоящего вопроса. Только ответы. Только готовые модели мира, разложенные по полочкам, как трупы в морге. Я препарировал философов, но ни разу не дал им заговорить. Я был не историком, я был гробовщиком.

А Сократ… Он единственный, кто не дал себя препарировать. Он ушёл из разговора живым, оставив мне в руке холодный, шершавый, неудобный факт моего собственного существования.

4.

Из дневника:

Среда.

Сегодня я снова смотрел на камень. Дольше. Минуты три. Я чувствовал его тяжесть, и вдруг понял, что это — единственное, в чём я не сомневаюсь. В камне я не сомневаюсь. Он есть. Он просто есть. А во всём остальном — сомневаюсь. В любви, в работе, в завтрашнем дне, в смысле жизни.

А если подумать: может быть, смысл жизни именно в этом «есть»? В том, чтобы быть так же несомненно, как этот камень? Сократ сказал: «Смысл не в том, на что смотреть, а в том, кто смотрит».

Но кто смотрит? Кто этот «я», который должен «быть»?

Вот вопрос, который он мне оставил. Вместо автографа. Вместо сенсации.

5.

Я, конечно, понимаю, что это звучит пафосно. Любой мой коллега скажет: «Мой дорогой, ты проецируешь. Ты влюбился в миф. Сократ — это литературный персонаж Платона, и твой разговор — просто плод воображения».

И я отвечу: «Да. Конечно. Но камень-то настоящий».

Он лежит на столе. Шершавый. Серый. Иногда я беру его в руку, когда не знаю, что писать дальше. И в эти секунды — странное дело — я не играю никакой роли. Я не историк, не любовник, не неудачник, не умник. Я просто держу камень.

И это самое трудное, что я делал в жизни.

Потому что сразу же хочется придать этому действию смысл: «Я занимаюсь медитацией, как какой-нибудь дзен-буддист». Или: «Я следую завету древнего мудреца». Или: «Я схожу с ума». Всё что угодно, лишь бы снова стать кем-то, лишь бы снова надеть маску.

А Сократ… Он снял маску только тогда, когда снял тело. Ценой жизни. Не многовато ли?

6.

Из дневника:

Четверг.

Я попробовал представить, что я уже умер. Что это — последний вторник. Что завтра — только вопрос, но не бытие.

И вдруг всё стало чудовищно простым. Я вышел на улицу — и увидел. Впервые за десять лет. Не «городскую среду», не «транспортную артерию», а просто — воздух, и свет, и лица. Я смотрел на лица прохожих и думал: они не знают. Они думают, что у них куча времени. Они спешат по делам, чтобы потом, наконец, начать жить. А жизнь — она вот. Она в этом свете. В этом воздухе. В этой секунде, которая уже ушла.

Страшно ли мне? Нет. Мне стыдно.

Мне стыдно за все те «вторники», которые я проспал. За все те разговоры, в которых меня не было. За всю ту любовь, в которой я играл роль любящего, вместо того чтобы просто быть.

Сократ сказал: «Я здоров. По-настоящему здоров». А я болен. Моя болезнь — это моё будущее, в котором я всё откладываю на потом. И моё прошлое, в котором я всё оправдываю. Моё «я» — это сплошное «не сейчас».

Камень не болеет. Камень не надеется. Камень не боится. Камень просто есть. И в этом его страшное превосходство надо мной.

7.

Я думаю, что напишу не статью. Я напишу это. Эти записки. Не для науки, а для того, чтобы однажды, перечитывая их, понять: был ли хоть один день, когда я родился по-настоящему?

Сократ говорил про рождение за порогом смерти. Но я-то ещё здесь. И если этот камень — единственное, что возвращает меня к реальности, значит, я буду носить его в кармане. Как талисман против спячки. Как напоминание о том, что завтра утром, в обычный вторник, у меня есть выбор: снова стать толпой или попытаться стать одним.

Одним — тем, кто смотрит.

8.

Вместо послесловия.

Камень до сих пор лежит у меня на столе. Иногда я забываю о нём на недели. Иногда — смотрю часами. И каждый раз, когда я его беру, я слышу этот вопрос: «Кто смотрит?»

Я не знаю ответа.

Но, кажется, это единственный вопрос, на который стоит потратить жизнь.