Однажды во мне жил человек

Однажды во мне жил человек. Странно даже выговаривать это теперь, примерять эти слова к тому, что шевелится сейчас внутри грудной клетки. Я помню его, как помнят попутчика в давнем, полузабытом путешествии: черты лица стерлись, осталось лишь смутное тепло или, наоборот, холод от случайного прикосновения.

Тот человек просыпался по утрам и первым делом думал о солнце или о дожде за окном. Он мог замереть посреди улицы, потому что луч света, пробившись сквозь листву, упал на лицо незнакомой девушки, сделав его на миг мадонной. Он собирал в ладони осенние листья, вдыхал запах мокрой коры и боялся опоздать на встречу. Он писал письма, в которых было больше многоточий, чем слов, потому что слов для того, что он чувствовал, никогда не хватало. Он верил, что завтра будет лучше, а если и не лучше, то точно другим.

Я не знаю точно, в какой момент этот человек во мне умер. Наверное, не было ни грома среди ясного неба, ни удара ножом в спину. Всё было проще и страшнее. Сначала он перестал замечать лучи света. Потом — запахи. Письма сменились короткими фразами в экране телефона, в которых не было нужды ставить многоточия, потому что не осталось чувств, требующих недосказанности. Он перестал бояться опоздать, потому что перестал ждать встреч. Он перестал ждать чего бы то ни было вообще.

Человек угасал медленно, тихо, уступая место мне — тому, кто сейчас смотрит на мир сквозь мутную пелену. У меня нет имени, но все зовут меня чудовищем. И знаете, в этом есть своя горькая правда.

Я не рычу и не пугаю детей. Мои когти — это равнодушие, которое я отточил до бритвенной остроты. Моя шкура, которую не пробить ни стрелой, ни добрым словом, срослась из обид и разочарований. Я хожу среди людей, и они чувствуют зверя. Они отводят глаза, ускоряют шаг. Им холодно рядом со мной, хотя на мне нет снега.

Иногда, в минуты особенной, выматывающей тишины, я чувствую слабый, едва уловимый толчок где-то глубоко внутри. Словно пленник, замурованный заживо, пошевелился во сне. Это тот самый человек. Он ещё жив. Он пытается напомнить о себе — то щемящей нотой случайной песни, то видением заката, который когда-то заставил бы его замереть.

Но я быстро замуровываю ход обратно. Я привык к своей берлоге. В ней безопасно. В ней нет солнца, но нет и боли от его света.

И самое чудовищное во всей этой истории даже не то, что я убил в себе человека. А то, что я делал это с наслаждением, вбивая последний гвоздь в крышку его гроба, и думал: «Наконец-то я свободен. Наконец-то меня никто не сможет ранить».

Я ошибся. Чудовища тоже плачут. Просто у них нет слёз. Вся влага внутри них давно превратилась в лёд.