Я сам себе и небо и земля...

Солнце еще не пробило туман, висело низко, как сырое пятно.Он смотрел вперед, туда, где за перелеском уже дымилось. В кузове перезаряжали диски. Лязг затворов, мат, кашель.

— Зона тихая вроде, — сказал кто-то. — Проскочим. Он молчал. Смотрел на кромку леса. Там было темно.

— Эй, — окликнули сзади. — Позывной хоть скажи. Если чего. Он не обернулся.
— А не важно, — ответил. Через час они вошли в лес. Облака над лесом бежали быстро. Бескайфово.


Я упал лицом в грязь, теплую от моей крови.
Сначала было громко. Крики, разрывы, мат — все смешалось в один сплошной гул. А потом звуки захлебнулись. Сначала далекие взрывы, потом близкие, потом даже собственное дыхание утонуло в крови, что подступила к горлу.

Осталась только земля.

Я лежу на спине. Надо мной небо — серое, тяжелое, похожее на грязный брезент палатки. Смотрю в него и понимаю: я уже не встану. Осколок сидит где-то внутри, перекрученный, горячий, чужой.

Пальцы еще скребут мерзлую глину, но это уже не я. Это тело, привыкшее держаться за жизнь.

Я пытаюсь вспомнить, как меня зовут. Имя вылетело. Остался позывной, да и он где-то далеко.

Меня держит земля. Я чувствую, как она тянет. Холодная, голая земля — ни травы, ни снега, просто перемешанная с осколками жижа. Она обхватила мои берцы и тянет вниз, медленно, любовно, как мать, которая укладывает ребенка спать. Только спать мне придется вечно.

Я пытаюсь дернуться — бесполезно. Ноги уже не слушаются.
Глина забивается под штанину. Она ползет вверх. Я чувствую, как она сдавливает икры, как вдавливается в рану на бедре. Это не больно. Это странно. Будто земля перетирает меня, превращает в перегной прямо здесь, заживо. Ей некуда спешить. У нее впереди вечность. Она будет пережевывать меня медленно, смакуя каждый позвонок, каждую фалангу.

Я пробую позвать кого-то. Разеваю рот, но вместо крика вылетает пыль.

Мои легкие уже полны этой пыли. Я хочу вдохнуть — а внутри сухо, как в старом склепе. Вместо воздуха — песок.

Надо мной проносятся облака. Низкие, рваные. Они бегут, им хорошо, они свободные. А я лежу здесь, и земля уже почти забрала меня в себя.

Я зажмуриваюсь — и вдруг чувствую, что лечу. Это, наверное, агония. Душа отрывается от тела.

Я смотрю вниз и вижу себя. Маленькая фигурка в грязной форме. Рядом валяется автомат, который я так и не перезарядил. Каска сбилась набок. Руки раскинуты. И земля — она затягивает меня. Еще немного, и сомкнется над головой.

Я лечу выше. Я уже пыль, я уже дым, я уже ничто. Облака проходят сквозь меня, и я прохожу сквозь них. Никакого Рая. Только серая хмарь и запах гари.

Это не дорога домой. Это дорога в никуда. Никто не встретит меня с оркестром. Мать не обнимет. Девушка не дождется. Только облака. Только ветер. Только бесконечный, холодный, пустой полет над полем, где осталось мое тело.

Внизу земля уже дожевывает мои ноги. Ей все равно, кто я был — герой или трус. Для нее я просто мясо. Удобрение.

Я сам себе и небо, и луна. Я летаю где-то там, высоко. Только это уже не я.
Я уже никто.

Внизу щелкнул затвор в чьем-то автомате. Крикнул кто-то: «Санитара!» Слишком поздно...

А я все лечу.

Пыль.

Пустота.

---

Эпилог

Мать получила «груз 200» через три недели.

Цинк вскрывать не стали — не положено. Она стояла над гробом и смотрела на крышку. Губы шевелились без звука. Может, молилась. Может, звала по имени, которое он сам забыл в ту минуту, когда упал лицом в грязь.

Хоронили на гражданском кладбище. Земля здесь была другая. Она ждала его терпеливо, как родственника.

Опустили. Комья застучали по крышке глухо, как щелчки затвора вдалеке.

А он всё летел.

Где-то высоко, где уже не разобрать — облако это или дым, где его пыль давно перемешалась с пылью других, безымянных, и никто не крикнет «Санитара!», потому что санитары не ходят по небу.

Серая хмарь цеплялась за верхушки сосен.

Облака бежали.