Shalfey северный роман. Глава 9. 16

    Глава 9.16 (архивная)


  Первым Март решил больше не начинать.

  Аиша написала ему спустя два дня.

  Все это время он постоянно слушал стих, написанный «для нее».

  И чувствовал, казалось ему, даже некую магию в этом маленьком тексте. Слушал — и получал эстетическое удовольствие. Но решил все же немного улучшить: озвучил на хороший микрофон, наложил отдельной дорожкой музыку. Показал Аише.

  — Это вообще что-то лучшее и гениальное! Я настолько в восторге от него, что одни только эмоции! Это правда круто.

  Круто было получить такой отзыв.

  Но: «Краткость — она, конечно, сестра таланта…» — размышлял Март о стихе. Но все же хотелось ему сделать текст немного длиннее, чтобы продлить удовольствие, чтобы не так быстро оно заканчивалось.

  — Можно попробовать, ты не против? — спросил он формального разрешения у хозяйки стиха. — Не факт, что пойдет, конечно, — заранее предупредил, чтобы не обещать и не быть должным, — но, бывало, я дописывал — и получалось еще даже лучше.

  — Нэть! Не тронь святое! — сходу отвергли идею. — У меня к тебе есть редкое и остроумное предложение… Март! — выдержав театральную паузу. — Пиши новые стихи! Хочешь, напиши томик на эту тему! Будет общая канва и много стихов! Правда, я молодец?

  — Это правда. — Согласно кивнул. — Но со стихами я снова стану банкротом. А надо сына кормить и учить. Мне и так эта книжка дорого стоила.

  — Так ты зарабатываешь литературой? — неверно истолковали его слова. — И под каким псевдонимом издаешься? Ты крутяцкий папа! Это факт. Я не сомневаюсь, что сына ты поднимешь! С такими талантами иначе быть не может!

  «Да уж, с моими-то талантами…» — усмехнулся Март, смахивая с ушей преждевременные восторги, воспевавшие несуществующие литературные — и не только — подвиги творческого визави, то бишь себя.

  И, чтобы тему закрыть, перевел на другое: что планирует дескать вскоре посетить Москву. В понедельник-вторник — если точнее. И, вроде как, можно бы даже встретиться и поболтать.

  Но именно в понедельник Аиша улетала: на Черное море, к друзьям, в Геленджик. «Я с весны не могла уехать, все заботы. А сейчас вот решила на пару дней сгонять. И буду ходить на массаж каждый день…»

  — На пару дней?! — удивился Март. — Почему так недолго?

  — Ну, дела. И работу оставлять нельзя. И много чего. Ну, точнее, в понедельник лечу, а в четверг назад. Два дня не стесненных дорогой.

  Март тоже собирался уезжать на днях, но на север, на море Белое, на малую родину, с братом, на юбилей дяди — которому исполнялось семьдесят. И тоже как раз в четверг!

  — На сколько едешь?

  Март собирался ограничиться неделей.

  Но не сильно хотелось ему ехать на север. Да еще поздней осенью, в ноябре, в самое неприглядное для путешествий время. Но еще непригляднее Март чувствовал себя в последние дни из-за недавнего разговора с Аишей, после тех его откровенных слов, про «обнимашки» и «всякие там обнаженности». Словно душу свою излил! И был опять непонят. И от того чувствовал себя неуютно. И было подозрение, что Аиша, может быть, чувствует то же самое. А потому спросил, не сильно ли он ее смутил? И все ли у них теперь после того злополучного разговора хорошо?

  «Немного похоти может украсить серые будни…» — пришло в ответ задумчивое — и неожиданное. (С пояснением, что это — всего лишь шутка.)

  — Ты знаешь, — прибавила Аиша, — меня ничего не смутило, я даже тебе благодарна за все эти всплески.

  — М-м-м… — удивленно выдавил Март.

  — Что, м-м-м?

  — Мне показалось, что тебе было неприятно, — промычал он более вразумительное.

  — Тебе показалось. — Она улыбнулась. — Я же хорошо отреагировала на стихи. А то, что мы с тобой выяснили некоторые вещи — это совсем другое.

  — Угу. — Он согласно кивнул.

  Ответно прислали скобочки — много скобочек. И смайлы.

  И Аиша ушла.

  Ушла и пятница.

  Пришла суббота.

  Всю ночь Март просидел за письменным столом, пытаясь сочинить продолжение к Аишиному стихотворению (исключительно для себя, чтобы продлить удовольствие). Всю ночь у него ничего не выходило.

  Уже под утро, что-то около пяти, прилично уже клюя носом и неважно себя чувствуя, разочаровавшись в себе, да и во всем на свете, Март пришел почти к полной уверенности — что стих останется неизменным, как есть. И, таким образом, желание Аиши будет выполнено. «Не судьба».

  Смирившись, Март собирался было уже ложиться спать, немало жалея о том, что понапрасну потратил столько времени и сил, — но, напоследок, решил все же попробовать запечатлеть в словах хотя бы эту бес-сонную и такую бес-толково длинную ночь, так бес-смысленно потраченную на все эти бес-плодные попытки что-либо стоящее сотворить, сидя с карандашом в руках, над бес-полезным белым квадратиком писчей бумаги, предназначенной для бес-призорных бытовых заметок…

  Сплошные «бес’ы», с грустью подумал Март, вновь придвигая к себе белоснежный листочек и беря в руки автоматический карандаш.

  Освободившись от творческой необходимости «написать хорошо» об Аише — и получив полную свободу писать о себе, автоматический побежал по листку, оставляя по себе четкий грифельный след.

  Завершив, Март почувствовал облегчение.

  Привычным жестом отодвинув листок на край стола, встал. Прошелся по комнате. Постоял в задумчивости у окна, наблюдая сквозь густую листву волшебных растений, вновь выросших за год почти до потолка, как начинается за стеклами утро нового дня, очертив горизонтом длинную сутулую тень. Вернулся к столу. Придвинул листок обратно, на середину, перечитал.

  Вышло всего два маленьких четверостишия, но… Это была половина целого. Это было то, ради чего Март просидел за письменным столом всю эту долгую тревожную ночь, терзаясь над маленьким клочком писчей бумаги, который не в силах был даже испортить. Это было оно — Продолжение! И оно того стоило.

  Март подобрал подходящую музыку, поставил фоном, озвучил текст целиком — и прослушал запись: «Прикоснуться губами к твоей спине. Опустить лоб на твои колени. Это все, что позволено мне в мыслях сделать в моем преклонении. Строгий взгляд, гордый в сумраке профиль. Невозможно представить тебя при луне, излучающей жар разгоревшейся плоти… Невозможно представить. Но грезится мне. …В этих муках сомнений, снова в стылых ночах я в монашеской келье своей не смогу больше верить, не смогу больше сдерживать мрак. Но однажды, с рассветом, воскресая, как феникс из тьмы, помяну в благодарных молитвах твое имя и песни твои».

  Результатом остался доволен. Стих стал лучше. Текст полнее и завершенее. «Точно про нее». «Точно про меня». «И про будущее…»

  — Что скажешь? — поинтересовался, отослав аудиофайл Аише.

  И предупредил, что это лишь первоначальная версия записи — и что в процессе он понял, что вся магия — «оказывается!» — в музыке.

  — Получилось, кажется, неплохо, — осторожно заключил Март, на всякий случай прибавив: — Только не ругайся!

  И лег спать совсем уже утром, в седьмом часу, предварительно сделав запись нескольких пробных дублей на хороший микрофон.

  Поспав, но не выспавшись, ближе к полудню, поделав все необходимое утреннее, Март вернулся к письменному столу — и включил компьютер.

  Аиша почему-то молчала. На продолжение стиха не реагировала.

  А Марту срочно была необходима обратная реакция, хоть какая-то! (Стих-то ведь вышел хорош.) Да и целая «ночь» позади.

  Необходимо было срочно услышать о стихе чье-то мнение — и, желательно, позитивное. Поэтому Аиша, в общем (объективно), отпадала. «И ладно».

  И было решено показать полную версию стиха матери, чтобы узнать о ее впечатлении от продолжения, поскольку половину целого она уже видела и слышала — и была в курсе событий. К тому же, мама обладала женским восприятием и чутьем.

  Но — как было это сделать?

  Мама была далеко — на севере, умела пользоваться лишь простым кнопочным телефоном, с компьютером не дружила, а отца Март не стал бы просить в любом случае. Звонить матери, чтобы прочитать текст на телефон, тоже было не вариант, поскольку тогда пришлось бы воспринимать текст на слух единожды, а ему пришлось бы с ней разговаривать, тогда как общаться сегодня он был не в настроении.

  Оставался единственный — и давно позабытый путь. Но для этого было необходимо…

  …Необходимо было попросить об услуге одного человека. И момент тот оказался для Марта судьбоносным. А путь, избранный им, весьма тернистым. Но об этом позже.

  Миновала половина субботы. Аиша по-прежнему не отвечала.

  — Летим? — в два часа по полудни поинтересовался Март, почему-то решив, что на календаре уже понедельник, а певица летит на свой черноморский юг — и потому помалкивает. (После бессонных ночей в голове всегда случается каша из дней.)

  — Отвечу позже, работаю. — Полчаса спустя бросили ему — и тут же снова исчезли.

  Март решил уехать в деревню.

  Спустя час, Аиша появилась снова. Похвалила запись с микрофоном — написала, что та — «самая слышимая». Если это вообще можно назвать похвалой.

  И — предсказуемо началось:
  — А вот дописывать не надо! Я требую! Не то же! Не то же! — уперлась она, закапризив. — Получилось не оно! Нашкодил ты! Нашкодил!!

  И завершила требованием вернуть все к изначальному.

  Будто то был обратимый и незавершенный еще процесс. Тогда как текст уже почти половину суток жил в голове и в сердце Марта полноценной поэтической жизнью, наполняя его жизнь — всей своей завершенной гармонической совокупностью.

  «Умная, но, иной раз, словно бы какая-то недалекая», — снова удивился Март, наблюдая такую странную реакцию музы на свой плодотворный ночной труд. «Ну, хочешь ты половинку целого — так оставь себе только начало!» — чуть было не залепил он в эфир.

  — Ясно, — коротко кивнул, не желая с Аишей спорить.

  Но объяснил — что интересно было хотя бы просто попробовать.

  Спустя полчаса Аиша, кажется, успокоилась.

  — …А ты написал вопрос «летим?» — это ты про что?

  Март объяснил, что слишком поздно… Вернее, слишком рано лег спать, а потому ошибся в днях.

  — А-а… А я думала ты куда-то собрался… Со мной! Сегодня вообще суббота! — просветили.

  Насчет субботы Март и сам был уже достаточно в курсе. И уведомил — что именно потому и уехал сегодня с сыном в деревню. Ибо — учебы нет.

  — Это хорошо, — одобрили.

  И вдруг рассказали о личном — о чем раньше не распространялись вообще! Как уехали однажды в Геленджик и — остались там жить… Неожиданно выйдя замуж.

  — Главное, сейчас не повторить подвиг и вернуться домой! — радостно прибавили. — Как твое настроение? Мне лучше не шутить сейчас, да?

  «Тоже мне шутки», — подумал Март.

  Но, в общем, ему было уже все равно.

  — Опасное направление для путешествия, — выдавил он улыбку.

  — Да, для меня это город любви! — продолжали его «радовать». — Ты теперь сердитый целый день, или не очень?

  Март уверил, что не сердится вовсе — ни капли, хоть и не выспался. Но пообещал сегодня не тормозить.

  — Это вообще очень воодушевительно! — прилетело в ответ.

  — Что я не сердитый? Это событие?

  — Я не о том. Просто уточняю.

  — А ты почему поздно легла? — уточнил Март, скинув вдогонку фото своей импровизированной студии звукозаписи.

  Студия располагалась в соседней комнате, в центре которой стоял круглый обеденный стол. На столе — круглый табурет. Под табуретом, на столе, стоял круглый микрофон на маленькой треноге с прикрученным к нему круглым памп-фильтром. Сверху на табурете — голубой плед, не круглый. Из-под пледа змеился через половину комнаты, уползая под дверь, круглый черный провод; щель под дверью заложена кофтой (шумоизоляция); за дверью ноутбук. На столе — распечатанный текст Аишиного стиха. Напротив, на диване, животом кверху валялась Плюшка — Мартовская кошка. Скосив глаза вправо, на хозяина, она с интересом наблюдала за происходящим. «Все было серьезно». Собственно, именно из-за Плюшки Март и сделал снимок.

  Аиша ответно прислала свое селфи: отражение в огромном до потолка зеркале, перед которым позировала, стоя посреди красивой и дорого обставленной комнаты светлых пастельных тонов с золотыми прожилками. Этим вечером Аиша остановилась в гостях у подруги. Этим вечером Аиша была «в интерьере» — этим вечером Аиша была хороша.

  — Какая красота… — всматривался Март в телефонный снимок — и в огромное зеркало, занимавшее почти всю стену, и в комнату, обставленную со вкусом, и в красивую молодую женщину в зеркальном отражении — одетую в домашнее, но одетую изящно, тоже со вкусом — и тоже во все светлое: в широкий шарфик-накидку, в стильную кофточку, в аккуратные серые тренировочные штанишки и белые носочки на маленьких, почти детских ступнях.

  Аишей Март любовался.

  И он снова не узнавал ее!

  Не удержавшись, назвал ее «элегантной тетенькой», продолжая разглядывать снимок. И удлиненная версия его «ночного» стиха теперь и самому Марту совершенно уже не нравилась — и казалась совсем неуместной. «И то верно, — думал он. — Такая цивильная, изящная, ухоженная, красивая и молодая — а у меня на языке какие-то муки, сомнения, стылые ночи, кельи, мрак, тьма да поминки. Совсем не то — и совсем не о том». И негативная реакция «красивой и молодой» на мрачное продолжение лирического текста — стала Марту совершенно ясна.

  — Вчера несколько часов просидел над бумагой и ничего не получалось… — объяснил он. — Надо было бросить. Но утром взяло — и написалось такое. Нагнал я там мрака от недосыпа. Мой пардон… — извинился. — Атыбыполетеласомной? — прибавил вопросом на вопрос, набрав одним словом, чтобы было больше похоже на шутку.

  Но он бы с ней полетел. И даже взял бы с собой. «Почему бы и да?»

  — А ты не звал, — игриво ответила Аиша. — Йа?! Тетенька?! Ну… Я натура изменчивая, да! А твой дописанный стих я считаю продуктом усталого мозга. Прости, но так!

  — Да. На этом фото ты тетенька, — утвердил Март.

  — Тю-ю-ю на тебя! Мастер комплиментов, блин!

  — Ага, МАСТЕР! — иронически выделил он заглавными.

  «И сколько еще народу видело этот "интерьерный" снимок? — подумалось ему. — Да и все эти "атынезвал" — тоже, как всегда, ни о чем. Лучше не нарываться».

  — Но выглядишь классно, на самом деле. Я бы к тебе такой и не подошел бы даже. В том смысле, что куда мне деревне…

  — Ой, да ладноть! Поздно! Мы уже знакомы! — расцвела скобочками Аиша.

  Комплимент, очевидно, зашел.

  — Да, облом, — пошутил он и тяжело вздохнул, набирая в легкие воздух, пытаясь снова затопить в бане печь, которая никак не хотела разгораться.

  — Какой облом? Ну, пора взрослеть, дорогой!

  А Март продолжал «топить»:
  — Облом, что поздно. Типа шютю, — до сипоты выдохнув последнее, объяснил он искрометный свой юмор.

  В печке что-то начинало тлеть.

  — А-а… А почему «шютю» через «ю»?

  «Сработало!» — улыбнулся Март — и тому — и другому.

  — Потому что шютю! — доходчиво объяснил он ошибочную орфографию — и опрометью выскочил из клубов едкого дыма на улицу, растирая закопченным кулачищем ослепшие глазища да сшибая попутно плечищами косяки!

  Сейчас Марту было не до Аиши: на улице стоял полный штиль, тяги не было никакой, была даже «обратная» — а потому весь дым повалил не в трубу, наверх, но обратно в баню — чего Март с непривычки никак ожидать не мог, так как давненько этим делом не занимался и потерял сноровку, поскольку баней последние годы занимался исключительно отец. Да и отвлекался на телефон.

  — Ты же тоже иногда не морочишься со словами, так же веселее! — объяснился он позже, отдышавшись от дыма, продолжая растирать рукавами куртки слезившиеся глаза, пытаясь выгнать щипучую копоть, чтобы красиво и со вкусом размазать ее по щекам.

  Слезы потекли ручьем.