Великое стояние за ЖКУ, или Педагогическая трагеди

Великое стояние за ЖКУ, или Педагогическая трагедия

Дневное светило, закатываясь за шпиль районной администрации, окрашивало небосвод кровавым, вещим цветом неоплаченных счетов. Наступал вечер десятого числа — время великого искушения. В преподавательских избах, в тех палатах белокаменных с колоннами ионическими да портиками мраморными, воцарилась тишина. Было слышно, как на фолианты Достоевского оседает вековая пыль. Работники образования ждали компенсацию за ЖКУ, что казна государственная задолжала. Но телефон, идол пластмассовый, молчанием своим душу выматывал, не звякал заветным уведомлением о зачислении. А ведь завтра — крайний срок! Мзду платить надобно, а не заплатишь — карающий меч управляющей компании постучит в дубовые двери, и не будет пощады ни заслуженным, ни народным, ни ветеранам труда педагогического!

В кабинете директора школы, Аполлона Сидоровича, на потолке играл последний лучик, пахло валидолом, чернилами старыми да дорогой кожей потёртых кресел. Вдруг, гремя как ядро, вбежала завуч, Марья Степановна, волосы дыбом, в глазах — отражение бездны и ужаса, в руках — пустая авоська, символ грядущего разорения и нищеты духовной.

— Аполлон Сидорович! — заголосила она, срываясь на высокий фальцет, коим обычно двоечников стращает. — Десятое на исходе! Нету выплат! Как жить-то, батюшка? Как в очи ясные начальнику ООО «ДеньгуНам» смотреть, когда он на колеснице своей мимо проезжать будет? Нам же пени начислят, по миру пустят! Позор-то какой на всю губернию, на всё просвещение наше!

Директор медленно поднял взор, тяжёлый и скорбный. Так смотрит школьный журнал в конце лютой четверти:

— Крепись, Степановна. Видать, испытание свыше ниспослано, дабы проверить крепость духа нашего. Раз закрома державные молчат, пойдём на заклание. Иди, труби сбор, готовь народ к исходу. Будем честь спасать, ибо долг перед коммунальщиками — это клеймо на всю династию, на поколения вперёд. Начисления нужно закрыть любой ценой: в лапти обуйся, ризы последние продай, а квиток оплати!

И вот занялось утро одиннадцатого — мглистое да холодное. Едва петухи проорали, потянулись вереницы скорбные. Шли точно паломники к святыне. Лица серые, мелом присыпанные, глаза впалые — шутка ли: денег нет, держаться надо, а долг снежным комом растёт! На базар погнали они из конюшен железных коней своих заморских, на которые копило несколько поколений со времён петровских. Не ради наживы гнусной или прибытка купеческого, а для того, чтобы за огневище да теплоту домашнюю расплатиться! А паче всего — за мытьё подъездов ритуальное, которое проводится раз в пять лет бабкой Стюшей.

Держали путь не токмо на базар, но и в банк, где, страсть Господня, драма шекспировская бушует. Падают учителя на ступени мраморные, бьются лбами о гранит холодный, кричат в исступлении: «Возьмите души наши в залог, в рабство вечное на три ставки запишите, подайте на оплату сборов копеечку малую! Гордость-то, гордость наставническая, платить велит, спать не даёт!».

У ломбарда «Последний шанс» столпились лучшие умы района, светочи науки. Литераторша Прасковья Ильинична, кутаясь в соболя последние, драгоценные, тащила в узелке ложки золотые, фамильные, с вензелями императорскими, что ещё от прабабки-дворянки остались.

— Ох, кумушки! — причитала она, роняя слезу горькую на металл презренный. — Продаю последнее, родовое! Без подмоги не сдюжить, срам-то какой на седины мои! Утварь в залог, а квитанцию — в рамку под стекло, на божницу, на самое видное место!

— Ильинична! — вторил ей трудовик, Иван Кузьмич, толкая впереди себя тачку с антикварным немецким станком тысяча восемьсот семьдесят шестого года выпуска, что в гараже особняка пылился. — Я вон со шкафов старинных все ручки серебряные снял, в утиль снёс, да на крыльце банка ползал — кредит под пятьсот процентов вымаливал! Лишь бы за воду холодную, за живительную влагу рассчитаться!

К вечеру явился Главный Начальник Департамента в костюме из чешуи дракона диковинного, что на солнце бюджетном переливался всеми цветами радуги, а вместо ботинок копыта. Посмотрел он с балкона высокого, поправил галстук шёлковый, узлом затейливым завязанный:

— Что шумите, сеятели разумного, доброго, вечного? — молвил он сурово. Голос его — рокот кудесника — разносился над полями. — Пять лет всего задержка, а вы уж и вотчины наследные продаёте? Неужто заначки в швейцарских банках испарились?

— Кончились, батюшка, до донышка вычерпаны, одни черепки остались! — взвыл народ, падая на колени в грязь дорожную. — Всё на шторы бархатные в классы ушло, на мел импортный, беспыльный, да на ремонт крыльца школьного, чтоб детушки не спотыкались! А хозяин ресурсов — он ждать не будет, он гром среди ясного неба и кара Господня! Продаём, закладываем имения, фамильные драгоценности в плавку пускаем, только бы в срок копейку внести да достоинство перед жилищной конторой не уронить!

— Держитесь, сыны и дочери мои, скоро привыкнете, легче будет, — сказал и будто растаял.

— Это видение, знак! — взмолилась Ильинична. — Видно, благодарят нас за терпение.

Так и стояли они, горемычные, пока тень искупления не накрыла землю, напоминая всем и каждому, что нет в мире ничего благодатнее своевременной оплаты коммунальных услуг. И пусть без нажитого остались — зато платёжка чиста, печатью синей заверена, и совесть учительская перед организациями разными белее снега первого, чище помыслов детских.

«Просвещение — это самопожертвование и вера в великое будущее, в котором для тебя не предусмотрено места».