Яблони вдоль трассы. Глава 4. Трасса

Д.М. Кольцов, социальная география, Самарский исследовательский центр, 2087.

Маршруты первых лет изучены достаточно хорошо - это военные колонны, конвои снабжения, эвакуации. С маршрутами второго десятилетия сложнее. Одиночные перемещения, парные, малые группы - они не оставляли ни рапортов, ни карт. Только колеи. Мы находим их до сих пор: две борозды в грунте, пробитые один раз и заросшие навсегда. По ним невозможно установить ни скорость, ни цель, ни то, о чём молчали люди внутри.

---

Утро начинается стуком в багажнике.

Канистра сдвинулась за ночь - одеяло, которым фиксировал, сползло, и теперь на кочках жесть бьёт по борту: тук, тук, тук. Ритм неровный, рваный, привязанный к дороге, а дорога дёрганая - ямы через каждые тридцать метров, щебень, куски асфальта вперемешку с грязью. Тук. Тук-тук. Пауза. Тук.

Серое небо, низкое, без просветов. Первый полный день в пути - вчера выехали под вечер, ночевали у обочины, Нива между двумя деревьями, двигатель заглушен, окна закрыты. Спал за рулём, откинув спинку, - два часа, может три. Проснулся от холода: пар изо рта, конденсат на стёклах, пальцы окоченели. Даша на заднем сиденье, одеяло до подбородка, - не шевельнулась, когда заводил мотор. Не обернулась, когда выехал на асфальт.

Сейчас - лоб к стеклу, колени подтянуты к груди, хвост расплёлся за ночь, волосы лезут в лицо, она не убирает. Силуэт в боковом зрении - неподвижный, замкнутый. Дашино молчание на второй день занимает в салоне больше места, чем сама Даша. Раньше она разгоняла тишину за секунды - комментарий, подколка, вопрос. Сейчас тишина вросла в неё, и это неправильно, и от этого зудит под рёбрами, как от ржавчины на резьбе, которую видишь, но не можешь зачистить.

Стрелка топлива - чуть ниже четверти. Перед рассветом долил из канистры остатки - а в ней к тому времени плескалось литров пять, не больше: половину сожгли вчера, пока выбирались на трассу по разбитой грунтовке. Расход у Нивы - двенадцать по ровному покрытию, при ровной четвёртой. Покрытие не ровное. Четырнадцать, может пятнадцать на этих ямах. Чуть ниже четверти - литров девять, десять. Делим на пятнадцать, умножаем на сто. Шестьдесят - семьдесят километров. Негусто. Где искать бензин на дороге, забитой брошенным железом, - вопрос без ответа, но пока считаю, можно не думать о том, что в полуметре от меня сидит человек, которому незачем быть рядом.

Спидометр: сорок пять. Больше не получается - ямы, трещины, местами асфальт вспучен буграми, местами провалился до щебня. Подвеска грохочет на провалах - правая стойка бьёт сильнее левой, резче, с металлическим лязгом, и этот перекос тянет руль вправо, приходится подруливать постоянно, левая рука напряжена, мышца ноет от плеча до запястья. Руль обмотан изолентой - шершавой, местами липкой от жары, - и под ладонями знакомый, но непривычный: не успел запомнить руками бугорки и перехлёсты ленты.

На спуске переключаю на третью - скрежет, не попал; выжимаю сцепление заново, веду мягче, и передача садится на место с коротким щелчком. Третья рычит, обороты высокие, двигатель надрывается. Яма - удар, позвоночник сжимается, в багажнике лязг. Четвёртая, и гул выравнивается, накрывает салон. Ветер тянет сквозь усохший уплотнитель левого окна - холодная нитка по тыльной стороне ладони, по запястью, и кожа покрывается мурашками, хотя в салоне не холодно.

Запах - бензин, главный, от подтекающего шланга. За ним - масло, тяжёлое, минеральное, из-под консоли. Пластик, нагретый телом и двигателем. И - яблоки. Сушёные, в мешке за сиденьем. Кислый, концентрированный запах, единственный тёплый в этой машине. От Дашиной сумки - едва, через ткань - варенье, яблочное. Взяла с собой. Что ещё забрала из дома - не знаю. Не спрашивал. Может, записную книжку - ту, потрёпанную, в которой отмечала по вечерам. Может, нет.

Знак: «Орёл - 300 км». Столб накренился, стрелка указывает в поле. Триста до чего - до развалин, до пустоты с названием? Всё равно. Юг. Направление, не цель. Во рту - привкус утреннего сухаря, чёрствого, несолёного, который сжевал на ходу, не предложив ей. Надо было предложить. Не предложил.

Остовы машин по обочинам - каждые двести-триста метров. Газель в кювете, обросшая шиповником, из кузова торчит деревце в руку толщиной. Легковая - рыжий скелет, неопознаваемая, дверцы сняты. Грузовик с откинутыми бортами - пустой, растащили давно. Проезжаю мимо, не замедляя: мёртвое железо, серый асфальт, живая - только Нива, и её стук, и её натужный гул.

Впереди - поперёк обеих полос - берёза. Толстая, корни вывернуты из обочины: упала давно, листья бурые, но ствол крепкий. Не объехать - кювет справа глубокий, слева - столбики отбойника, покосившиеся, ржавые.

Глушу двигатель. Тишина падает разом - плотная, ватная, такая, что в ушах начинает гудеть собственная кровь. Без мотора мир звучит иначе: ветер в верхушках деревьев, шорох листвы, далёкая птица. И Дашино дыхание - ровное, контролируемое, - ближе, чем казалось.

Выхожу. Холодный воздух бьёт в лицо - после душного салона резко, до ожога в ноздрях. Земля пахнет сыростью, мхом, гнилой листвой. Ствол - мокрый, скользкий от утренней влаги, кора содрана с одной стороны, древесина белая, влажная. Берусь за ветки - ломаю мелкие, расчищаю подход. Потом - за ствол: упираюсь ногами, тяну. Тяжёлый. Спина напрягается, бёдра горят, подошвы скользят по мокрому асфальту. Кряхтение, выдох, рывок - сдвигается на полметра. Ещё раз. Ещё. Хватит - щель между стволом и отбойником достаточная, Нива пройдёт, если аккуратно.

Руки в коре, пальцы саднят. Оборачиваюсь - лобовое стекло с трещиной, заклеенной скотчем, за ним Даша. Тот же силуэт. Не вышла. Не повернула головы. Раньше - выскочила бы, ухватилась за ветку, сказала бы: «Да ну, Сань, ты что, один? Давай вместе, я вон ту, тонкую». И ухватилась бы, и ветка бы хрустнула, и она бы отпрыгнула, смеясь. Не сейчас.

Сажусь. Дверь захлопывается - лязг. Ключ, стартер, двигатель схватывает с первого раза. Проезжаю мимо ствола, крыло почти касается коры - сантиметр, два.

— Даш.

Вырывается само, без подготовки, без мысли. Голос хриплый, севший - не разговаривал со вчерашнего вечера, связки забыли, как это. Одно слово, её имя, и оно упирается в тесноту между нами - в сорок сантиметров, в рычаг КПП, в молчание, которое не пропускает звук.

Ничего. Плечо дрогнуло - мелко, почти незаметно, - и замерло. Дыхание сбилось на четверть такта и выровнялось. Или показалось.

Дальше - асфальт, ямы, четвёртая передача.

Горло пересохло, язык шершавый, и сглатываю - сухой щелчок, который в тишине салона звучит неприлично громко. Слова есть, разные, - но стоит примерить любое, и оказывается хуже тишины. Каждое - либо слишком мало, либо слишком поздно. Она имеет право. На всё это - на кулаки, сжимающие лямку, на отвёрнутый затылок, на молчание, которое бьёт точнее крика. Забрал у неё дом - утренний хлеб, тёти-Нинин двор, козье молоко, яблони, которые не вымерзают, - и дал взамен правду. Плохой обмен. Худший из возможных.

Зеркало заднего вида - каждые тридцать секунд. Глаза: зеркало, дорога, боковое, дорога. Привычка, которую не выбирал, которая включается сама. За спиной - пустота, ни пыли, ни точки на горизонте. Никто не догонит. На машине - быстрее, чем пешком, быстрее, чем на лошади, быстрее, чем они смогут. Но тело не верит. Тело помнит шаги на гравии, стук в дверь без голоса, серые глаза на переносице - и проверяет зеркала, и будет проверять, пока асфальт не кончится.

Лампочка генератора мигает - коротко, гаснет. Мигнёт опять через километр, через два. Ремень проскальзывает на оборотах - подтянуть на привале. Задача, за ней - болт, который можно закрутить. Цифры - убежище. Ремень, расход, давление в шинах - вещи, которые поддаются контролю. Остальное - нет.

А она сидит рядом и ничего не говорит, и от этого скулы сводит, жевательные мышцы каменеют. Дашин крик можно переждать - она вспыхивает и отходит, вспыхивает и отходит, это знакомо. Но молчание - не знакомо. Дашино молчание - стена без швов, и не простучать, и не расслышать, что за ней, и ждать нечего, но уйти некуда. Два метра салона.

Левая рука на руле - горячая от солнца, которое пробилось через облака. Правая - прохладная, в тени. Между ними - пустой подстаканник, мёртвая кнопка прикуривателя, центральная консоль с трещиной.

Полоса тянется, прямая, пустая. Никто не едет навстречу, никто не обгоняет. Нива - единственное, что движется, и от этого кажется, что стоим на месте, а мир прокручивается мимо: берёза, столб, берёза, поле, просвет. Стрелка спидометра подрагивает на сорока пяти, и вибрация от руля поднимается по запястьям, по предплечьям, добирается до зубов.

Машина ведёт на юг. Даша - рядом, и между нами тишина, в которой не помещаются слова. Как её пробить - не знаю. Только чувствую, что с каждым километром она схватывается, как герметик на стыке, - и если не пробить сейчас, застынет. Или уже.

Заправка появляется за поворотом - навес, колонки, приземистое здание магазина. Одна сторона навеса провалилась, каркас скрутило и вмяло в основание, пластиковые панели лопнули, торчат осколками. Вторая держится - изъеденная временем, перекошенная, но держится. Вывеска на одном болте: ветер качает - скрии-ип, скрии-ип, - мерно, как маятник, которому некому остановиться.

Торможу под уцелевшей частью навеса. Глушу двигатель - и тело проседает, мышцы гудят, ладони покалывает, ток ещё идёт через пальцы, хотя руки уже на коленях. Уши заложило после часов гула, и первые секунды - ничего, только звон изнутри, тонкий, на одной ноте. Потом слух раскрывается: щелчки под капотом - неровные, глухие, как остывающая печка ночью. Ветер гудит в пустом навесе, как в трубе. Вывеска - скрии-ип, скрии-ип.

Дверь открываю - и первые шаги деревянные: подошвы по растрескавшимся плитам, хруст мелкого мусора. Ноги затекли, колени не гнутся. Воздух - бензин. Въевшийся в бетон за годы работы, двенадцать лет прошло, а тень запаха осталась, застарелая. Под ней - железистый, сухой дух окислившегося металла, горечь на корне языка. Пыль оседает на губах - меловая, тяжёлая.

Дашина дверь - щелчок, скрежет петель. Шаги лёгкие, быстрые. Уходит за здание, не оглядываясь. Стихают. Стоит или сидит. Через стену слышно каждый звук - но ничего, ни всхлипа, ни шороха. Просто - одна.

Открываю капот. Масляный жар обдаёт - густой, тяжёлый, от блока цилиндров несёт раскалённым чугуном. Шланг топливной подводки - мокрый, блестит. Хомут ослаб, бензин сочится по резине, капает на защиту картера. Отвёртка в руку - рукоять треснутая, стержень бурый от времени, но держит. Хомут скользкий от масла, пальцы соскальзывают: перехватываю крепче, упираюсь большим пальцем в основание, сжимаю до побелевших костяшек. Металл подаётся - скрежет, тихое чавканье, когда резина садится плотнее. Четверть оборота. Хватит. Тряпкой протираю подтёк, масло забивается под ногти. Руки заняты - и хорошо: пока работают, голова молчит.

— Вода нормальная?

Собственный голос звучит незнакомо. Тишина в ответ - только ветер в навесе. Даша за стеной не отзывается, и слово гаснет на полпути, глохнет в пустоте навеса, как затихает эхо в колодце.

Колонки побиты временем, экраны мёртвые, стёкла треснули. Шланги рассохлись, свисают, потрескавшиеся, вывернутые. На левой - ценник: 54.90. Цена литра в другой жизни. Пятьдесят четыре девяносто - кто-то отсчитывал эти цифры у кассы, получал сдачу монетами, ссыпал в карман. А бензин тёк в баки, и колонки щёлкали, и дверь магазина открывалась двадцать раз в час, и девушка на плакате улыбалась каждому.

Дверь магазина открывается нехотя, протяжно. Внутри - гулко: шаги по серому полу разносятся, шорох мусора под подошвами, слипшиеся газеты, раздавленные бутылки. Пыль поднимается при каждом шаге, щекочет в носу, и между стеллажами - кисло, остро: мышиный помёт, слоями, нетронутый. Стеллажи пустые, один опрокинут. Холодильники с распахнутыми дверцами, внутри чёрная плесень.

Плакат на стене - девушка с бутылкой колы. Загорелая, белозубая, улыбается в камеру. Выцвела до голубого, но лицо ещё читается. Ценник на полке под ней - «0.5 л - 89 руб.» - цифры разборчивые, аккуратные, написанные от руки фломастером, который давно высох. Кто-то выводил эти цифры и думал - о смене, о зарплате, о вечере. Не о конце.

Подсобка за приоткрытой дверью, темнее, теснее. Полки - большей частью пустые: тряпьё, банка без крышки. На нижней полке, придавленная обрезком трубы, - карта. Дорожная, масштаб 1:500000, края рваные. И рядом, у стены, на боку - пластиковая канистра, пятилитровая, мутная, с жёлтой крышкой. Поднимаю - тяжёлая. Булькает. Литра три, может четыре. Откручиваю крышку, нюхаю: бензин - резко, безошибочно, но с кислинкой, с тяжёлым привкусом, какого у свежего не бывает. Наклоняю к свету из дверного проёма - цвет тёмный, янтарный, не жёлтый. Старый. Может, годы стоял. Смолы, осадок - карбюратор забьёт на раз, если не повезёт. Но стрелка на торпеде ниже четверти, и выбора нет.

Подсобку, видно, обчистили наспех - взяли еду, сигареты, всё лёгкое. Канистру не заметили или не стали тащить - тяжёлая, далеко нести. Карту и подавно: кому нужна бумага, когда бежишь.

Выношу канистру и карту. Канистру - к баку: откручиваю крышку, наклоняю горлышко, и бензин идёт рывками, булькает, воняет - кислый, тяжёлый дух бьёт в нос. Литры считаю по весу в руке: два, три, четыре - канистра пустеет, последнее выливается с хлюпаньем. Стрелка на торпеде не шевельнётся сразу, но десять-пятнадцать километров - это десять-пятнадцать километров.

Разворачиваю карту на крыле Нивы - тёплый металл под предплечьями, углы загибает ветром, придавливаю камнем. Бумага хрустит на сгибах, складки белёсые, но линии читаемые. Привязка - последний знак был «Орёл - 300 км», ехали меньше двух часов на сорока пяти. Километров шестьдесят - семьдесят, если с объездами. Где-то здесь, южнее Тулы. Палец ведёт на юг. Крупные города - нельзя. Малые дороги: тоньше линии, петляют, хуже покрытие, зато меньше людей. Малые. Однозначно.

Первый конкретный маршрут. До этого «юг» было словом. Теперь - линии на бумаге, расстояния, которые можно перевести в километры. Читать карты - ещё одно наследство, которое не выбирал, бункерное.

Шаги - лёгкие, знакомые. Даша вернулась из-за здания. Не глядит в мою сторону, проходит мимо, садится на серый блок у стены магазина. Ладони в колени, спина прямая. Лицо - в сторону заката: красно-оранжевый, низкий, через пустой навес, и тени длинные, резкие. Закатный свет заливает её - веснушки на скулах темнее обычного, волосы у виска потемнели от пота, и она не поправляет, не замечает.

Достаёт из кармана записную книжку - маленькую, потрёпанную, знакомую. Открывает, пишет быстро, полминуты. Закрывает. Шелест бумаги, щелчок обложки. Привычное движение, виденное десятки раз - в поселении, на крыльце, по вечерам. Что пишет - не спрашивал тогда, не спрашиваю сейчас. Но впервые думаю: кому. Себе? Мне? Кому-то, кого нет?

Холод заходит с запада, с закатом. На лице - тёплое: последние лучи, угасающие. На спине - холодное: тень от здания, влажная, вечерняя. Сворачиваю карту - осторожно, по старым сгибам, - кладу на переднее сиденье. Маршрут в голове. Цифры, за которыми не нужно думать о сером блоке у стены, о записной книжке, о молчании, которое уже не звенит, а просто стоит - и твердеет, как сварной шов на холоде.

Под Нивой - тёмное пятно на бетоне, свежее. Масло из-под картера: сочится по капле, расползается неровным кругом. Подтекала и в поселении, и на дороге - везде оставляет след, как собака метит. Не заткнуть, не починить на ходу - только подливать.

Закат гаснет. Воздух остывает быстро - руки мёрзнут, засовываю их в карманы куртки и стою так, глядя на дорогу, которая уходит в темнеющее. Маршрут - линия на бумаге. Бензин - старый, дрянной, может не дотянуть. А она сидит на бетонном блоке и пишет в книжку, и не оборачивается, и я не знаю, что с этим делать.

Темнота приходит быстрее, чем ожидал, - не сумерки, не переход, а обрыв: были тени, стали стены. Силуэт навеса вырезан из неба, колонки - столбы без формы. Фар не включаю - слабые, дохлый свет на двадцать метров, и каждый, кто в радиусе километра, увидит раньше, чем увижу его. Ехать нельзя. Нива стоит под навесом, нос к трассе, - рефлекс, встроенный глубже мысли: машина должна стоять в сторону отъезда.

Одеяло - одно. Стаскиваю его с канистры в багажнике, встряхиваю: пахнет бензином и шерстью. Кидаю на заднее сиденье. Даша забирается туда, не говоря ни слова. Шорох куртки по обивке, шелест ткани - колючей, армейской. Сворачивается, подтягивает колени, одеяло до подбородка. Сиденье скрипит под ней - коротко, жалобно, - и замирает.

Откидываю спинку водительского. Рычаг лязгает, спинка падает на два деления - дальше не пускает задняя стойка. Пространства - нет: руль упирается в грудь, рычаг КПП - в бедро, педаль сцепления под левой ступнёй - ледяной металл через подошву. Куртка застёгнута до ворота, подбородок утоплен в ткань. Кулаки в карманах, пальцы ищут тепло и не находят.

Двигатель заглушен. Без него салон пустеет - уходит гул, уходит вибрация, и остаётся то, что весь день прятал за ними: собственное дыхание и чужое. Лунный свет, слабый, синеватый, ложится на торпеду мёртвыми бликами. Стрелки на нулях. Лампочки не горят.

Нива спит - а я нет.

Снаружи - ветер. Не порывами, как днём, - тягучий, низкий, гудит в перекрытиях навеса на одной тоскливой ноте. Остатки пластиковой панели на крыше дребезжат, тихо, назойливо, в ритме, который не совпадает ни с чем. Ветка над стоянкой скребёт по крыше Нивы: скр-р-р, пауза, скр-р-р. Каждый раз - замираю, слушаю, считаю секунды. Ветка. Просто ветка. Но пальцы в карманах сжимаются, и разжимать их приходится сознательно, усилием, которое тоже стало автоматическим.

Дальше - вой. Тонкий, протяжный, с перепадами. Километр, может два. Волки, собаки, третье - в темноте не определить, и расстояние обманывает: кажется далеко, потом ближе, потом снова далеко, источник движется по дуге. Лягушки в канаве у трассы подхватывают - хор, десятки глоток, живой, настырный, заполняющий промежутки между порывами ветра. К ним привыкаешь через минуту. К вою - нет.

Стёкла запотели - капли собираются, стекают, оставляют дорожки. Мир снаружи размывается: деревья превращаются в пятна, навес - в чёрный мазок. Вытираю стекло ладонью - полоса ясности на секунду, и в ней: растрескавшийся бетон, тени веток, рваные, бессмысленные. Потом стекло затягивает снова, и всё уплывает.

Запахи сгустились за день. Без вентиляции всё перемешалось, осело, стало одним - густым, затхлым, с бензиновой нотой, которая сидит в горле. Через щель - земля, ночная, сырая, грибной дух и мох. Этот запах - снаружи, и он другой, и граница между «внутри» и «снаружи» - миллиметр стекла, лист жести. Не стена. Не бетон.

Бетон был в бункере.

Вспоминается коридор - длинный, прямой, освещённый через каждые пять метров лампой в проволочном плафоне. Свет жёлтый, неровный, от него резало глаза к четвёртому часу дежурства. Стены гладкие, холодные, и если прижать ладонь - мелкие капли, плёнка влаги на бетоне, - и рука потом пахла камнем и сыростью. Гул вентиляции - не звук, а вибрация: в подошвах, в коленях, в позвоночнике, постоянная, круглосуточная. Тело к ней привыкало за неделю, переставало замечать, - но когда система вставала на профилактику и вибрация обрывалась, пол уходил из-под ног, и секунду казалось, что упал, хотя стоишь. Автомат на плече - ремень врезался в ключицу, и к концу смены натирал до красноты, хотя прокладывал тряпку. Фонарик на поясе бил по бедру при каждом шаге: тяжёлый, алюминиевый, облезлый. Щёлкнешь - десять метров коридора прыгнут навстречу, бетон и трубы, и твоя тень на стене, удлинённая, нездешняя. Дальше - темнота. Всегда - темнота.

Восемь часов от полуночи до восьми. Ходишь и слушаешь. В бункере опасность была внутри - за стальными дверями, в казармах, в карантинной зоне, в тупиках, которые не просматриваются. Здесь - снаружи. За стеклом, за жестью, в темноте, которая шевелится и воет. Лучше снаружи. От того, что снаружи, можно уехать. От того, что внутри бункера, - нет.

Последнее дежурство. Коридор, поворот к казарме, дверь без замка, - обрываю. Горло перехватывает, сухожилия на шее натягиваются, и давлю это вниз, как давишь пружину обратно в обойму. Не сейчас. Не здесь.

Шорох с заднего сиденья - Даша поворачивается, одеяло шуршит. Скрип пружин, долгий, затихающий. Потом - дыхание. Вдох - три секунды, выдох - четыре. Считает. Спящие так не дышат: у спящих ритм рваный, плавающий, сбивается на полувздохе. Она отмеряет каждый вдох. Как отмеряю я.

В зеркале заднего вида - тёмный силуэт, бледное пятно лица. Глаза - не разобрать: тени от веток ползут по её щеке и уходят, и в этом подрагивании зрачки и закрытые веки неотличимы. Может, глядит в потолок. Может, в мою спинку, в затылок - так же, как я гляжу в зеркало. Оба лежим с открытыми глазами и делаем вид, что другой спит.

Ветер усиливается - гул над головой громче, пластик дребезжит чаще. Вой затих: то ли ушли, то ли ветер забивает. Лягушки не сдаются - голоса сливаются, перекрывают друг друга, и в этом хоре есть упрямство, бездумное, слепое, какое бывает у живого, которому незачем молчать.

Холод забирается под куртку. Металл пола проводит его вверх - через подошвы, через голени, ложится на бёдра. Поджимаю пальцы ног, жму колени друг к другу. Не помогает. Бензин в баке - литров двенадцать-тринадцать с заправочной находкой. К утру часть уйдёт на прогрев, и стрелка просядет ещё, и каждый час простоя - минус километр, минус два, и арифметика крутится в голове сама, без остановки, тикает с каждым выдохом.

Шорох - у колеса, снаружи. Мелкий, скребущий, быстрый. Мышь, ёж - некрупное, ночное. Уходит. Напряжение в плечах не уходит - застыло, затвердело, въелось в мышцу, как соль в старую кожу. Периметр - не защищён. Двери - жесть, стёкла - стекло. Кулаком, камнем, прикладом - одно движение. Тело знает и не отпускает, и сон не придёт, и ждать его бессмысленно.

С заднего сиденья - вдох, и выдох - короткий, рваный, на излёте. Полтора метра. Она не спит - по счёту вдохов слышно, по тому, как старательно и размеренно ложится каждый выдох.

Ночь - длинная, и до рассвета далеко, и спать не буду, и она, может, тоже.

Лягушки орут в канаве. Ветер тянет запах мокрой земли и хвои через щели. На языке - привкус железа, от закушенной изнутри щеки, солоноватый, тёплый. Где-то в кармане куртки - гайка, выпавшая при ремонте, забыл выложить, и пальцы находят её, и крутят, и резьба мелкая, знакомая.

Рассвет - серый, плоский, без солнца. Небо затянуто сплошным, и не понять, откуда свет - просто стало светлее, мир проступает: обочина, лесополоса позади, поле впереди. Поле - большое, открытое, ни дерева, ни столба, только бурьян по пояс и остатки пашни, заросшей до неузнаваемости. Сыро. Холод забрался под куртку ещё ночью и не выветрился - сидит между лопатками, в локтях, в коленях. Стёкла запотели изнутри, и пахнет как в гараже Михалыча: железо, бензин, застоявшийся выдох.

Спина одеревенела за ночь. Позвоночник - как арматура, в которую вбили лишний изгиб: не разогнуться без боли, не повернуть шею без хруста. Поясница ноет - тупо, въедливо, от педалей, от неподвижности, от холода, который пролежал между позвонками всю ночь и впитался. Разминаю шею вращением, позвонки щёлкают, один, два, три - не помогает, но ритуал.

Стартер схватывает со второй попытки - первая впустую, сухой щелчок, и внутри обрывается на полсекунды, а потом двигатель просыпается, кашляет, выравнивается. Гул заполняет салон, и после ночной тишины кажется оглушительным. Спинку - вверх, защёлка бьёт в ладонь. Зеркало. Даша на заднем сиденье - одеяло сбилось к ногам, куртка застёгнута криво, волосы в лицо. Глаза открыты - не спала. Или проснулась от стартера. Не важно. Взгляд в сторону.

Выезжаю на трассу. Поле расстилается по обе стороны - ровное, бескрайнее, и дорога - прямая, как линейка, на километры вперёд. Ни лесополосы, ни укрытия. Открытое пространство. Между лопатками - холодок, знакомый, глубокий неуют. Открытое - плохо. Открытое - значит видно. И тебя - тоже.

Третья передача, четвёртая. Спидометр ползёт к пятидесяти. Нива тянет ровно, подвеска стучит на трещинах, но тише, чем вчера, - дорога здесь лучше, и асфальт почти цел, только трава пробивается в швах. Канистра в багажнике не стучит - закрепил утром.

В зеркале - горизонт. Пустой.

А потом - не пустой.

Чёрное пятно. Над краем поля, низко, там, где серое небо ложится на серую землю. Маленькое. Неподвижное - секунду, две. Потом - сдвигается, и растёт, и я давлю тормоз рефлекторно, и отпускаю, потому что тормозить - неправильно. Облако. Грозовое. Но грозовые не движутся так - не горизонтально, не ровно, не целенаправленно.

Гул. Далёкий, низкий, на пределе слуха - не гром, нет: гром обрывистый, короткий, а это тянется, нарастает, и не прекращается. Как генератор за стеной.

Вороны.

Михалыч говорил - давно, в пересказах, в байках: «На открытых местах не задерживайся, вороньё сбилось, ходят роями, бьют всё, что шевелится». Думал - преувеличение. Старик любил приукрасить.

Пятно разрастается. Заполняет зеркало, выползает за раму. Быстрее, чем еду, - намного быстрее, и расстояние сжимается, и уже видно, что это не облако, что оно шевелится, пульсирует, что внутри - тысячи отдельных точек, сливающихся в одну массу.

Газ в пол.

Нива рычит, обороты подскакивают, спидометр - шестьдесят, и на шестидесяти машину бросает на яме, удар в спину, в основание черепа, подвеска лязгает, рулевая колонка дрожит. Стрелка бензина дёрнулась - на такой тяге жрёт втрое, и этот счётчик в голове не выключается даже сейчас. Ещё яма - и ещё, и скорость не падает, потому что педаль вжата до упора и нога окаменела на ней, и менять ничего нельзя.

Гул стал звуком. Не дальним, не за стеклом - он везде: сверху, с боков, заполняет кабину, забивается в череп. Хлопанье тысяч крыльев - плотный, слитный, органический шум, ни на что не похожий. Не карканье. Не птичьи крики. Единый звук единого организма, и от него вибрирует в грудной клетке, между рёбрами, глубже лёгких.

Первый удар - по крыше. Металлический, резкий: тук. И сразу - второй, третий, четвёртый. Тук-тук-ТУК-тук. Как град, только каждая градина - живая и весит полкило. Машина вздрагивает. Перья - чёрные, растрёпанные - мелькают за боковыми стёклами.

Даша кричит - коротко, на выдохе, не слово - звук, чистый звук, выдавленный из сжатого горла. Первый Дашин звук со вчерашнего вечера.

Рычаг - вторая, на яме, - лязг, не попал, - ещё раз, - есть. Обороты взлетают, Нива ревёт надсадно, кузов трясётся. Лобовое стекло - прямо перед глазами - дорога, серая, прямая, и по ней бегут тени, сотни, тысячи теней, и небо над лобовым темнеет.

Удар по стеклу.

Мокрый хлопок, как влажная тряпка по столу, - и от старой трещины в правом верхнем углу, от пожелтевшего скотча, лучи расходятся дальше, ветвятся, множатся, и в точке удара - красное, тёмное, непрозрачное, и перья прилипли к стеклу, и сквозь трещины мир ломается на куски. С внутренней стороны отлетает кусок - крупный, с ладонь, острый, - бьёт по торпеде, разбивается на два, и осколки скользят по пластику, и один впивается в предплечье - неглубоко, но горячо.

Ещё крик - Дашин, - и удар по боковому, рядом с ней, и визг когтей по металлу, долгий, от капота к крыше, как гвоздём по доске. Свет исчезает. Лобовое - чёрное от тел, от крыльев, от когтей. Просветы - секундные, дёрганые: кусок неба, обочина, бурьян. Тьма. Просвет. Тьма. Веду вслепую, по памяти дороги, которой не видел минуту назад, - прямая, она прямая, просто держать руль, просто не отпускать.

Удар прямо над головой - металл прогибается внутрь, на сантиметр, выправляется. Тело дёргается вниз, плечи вжимаются в сиденье, шея втягивается - рефлекс, бессмысленный, бункерный: голову ниже, голову ниже. Запах - птичий, кислый, мускусный - просачивается в щели, в уплотнители, забивает бензиновый дух салона. Помёт - белёсый, едкий - мажет стёкла. Во рту - пыль, стекольная крошка, и где-то под ней - бензиновая горечь из вентиляции, тошнотная, густая.

Лесополоса. Справа, в просвете между ударами - белые стволы берёз, ветки, зелень. Триста метров. Двести. Руль вправо - жёстко, без расчёта, и Нива бросается с асфальта на обочину, и удар - яма, кювет, - тело складывается пополам, подбородок бьёт в грудь, зубы клацают. Ветки хлещут по бокам, скребут, ломаются - треск, хруст, скрежет по кузову. Тесно - берёзы с обеих сторон, стволы в полуметре от зеркал, и Нива продирается, и ветки молотят по крыше поверх ворон, и вороны - отваливаются, срываются, не могут держаться.

Торможу. Глушу.

Тишина.

Не сразу - сначала звон. Плотный, ровный, забивает всё, как вата в ушах, только наоборот - не глушит, а звенит, и не снаружи, а откуда-то из затылка. Знакомый. Ненавистный.

Потом - сквозь звон - шорох. Листва. Ветер в кронах. И щебет - тонкий, беззаботный: синица, щегол, мелкое и живое, которому нет дела до чёрной реки в небе. Рой обтекает лесополосу - в заднем стекле, за перьями и помётом: чёрная масса идёт мимо, плотная, бесконечная, - и уходит, и редеет, и минуту спустя, две, три - небо чистое. Серое, пустое, обычное.

Руки на руле. Не снимаются.

Пальцы побелели на пластике, и разжать их - отдельное усилие, осознанное, по одному. Сердце колотит в рёбра - частое, тяжёлое, каждый удар отдаёт в горло, в виски.

Ладони мокрые, скользкие. Кладу на бёдра - и они дрожат, мелко, неконтролируемо, как от озноба.

Пот - на лбу, на шее, вдоль хребта, - кислый, резкий, звериный. Футболка прилипла к спине.

Подошвы горят - давил педаль так, что свело мышцу в своде стопы, и теперь тянет, скручивает, больно.

На предплечье - порез от стекла, неглубокий, кровь уже загустела, и рукав прилип к ране, и дёргать нельзя, и не дёргаю.

Лес пахнет. Влажная земля, листва, мох, кора - зелёный, живой, тёплый запах проникает в салон - и перекрывает птичью вонь, и от контраста кружится голова: вороньё и тишина, - рядом, в одной секунде, в двухстах метрах.

Позади - шорох. Даша двигается: скрип сиденья, стук - локоть о дверь, или колено, - и тихий, сквозь зубы, выдох. Не слово. Не всхлип. Просто воздух, который она выпускала, наверное, с первого удара.

Свет - пятнистый, зелёный, берёзовый. Мирный. Словно ничего не было.

Двигатель тикает - горячий, щёлкает неровно, замедляясь. Перо - чёрное, мокрое - застряло в щели между капотом и крылом, кончик подрагивает на ветру.

Голова тяжёлая. Откидываю на подголовник, закрываю глаза.

Темнота за веками красная от сердцебиения.

Открываю - берёзы, свет, тени на консоли, осколки, пыль, перо на дворнике. Разжимаю кулак, который не помню, когда сжал. На ладони - полумесяцы от ногтей, белые, глубокие.

Рёбра ноют - от напряжения, от того, как сжимал грудную клетку, пока вёл. Предплечья - тяжёлые, набитые свинцом.

Икры каменные.

Ступни - мокрые в ботинках, и пальцы не разгибаются, скрюченные.

Нива стоит среди берёз, грязная, побитая, в перьях и помёте, с треснутым лобовым и вмятинами на крыше. Стоит. Держит. Выдержала.

Тиканье мотора замедляется. Синица в ветке - близко, прямо над крышей - выдаёт трель, чистую, невозможную, и обрывает, и начинает снова.

Выхожу - и ноги несут плохо: колени мягкие, ненадёжные, каждый шаг отдаётся гулом в бёдрах. Звон в ушах - ровный, тонкий, стеклянный, - не уходит. Через него пробивается птичья возня в ветвях, далёкая, равнодушная, лесополоса не заметила, что минуту назад по ней прошла чёрная волна.

Обхожу Ниву. Капот - в вмятинах, грунтовка содрана полосами, кто-то провёл горстью гвоздей. Крыша прогнута в двух местах, неглубоко, но видно. Переднее - сетка разломов от края до края, и в центре - бурый потёк крови, подсыхает, глянцевый на сломах. Решётка радиатора забита - перья торчат пучками, чёрные, слипшиеся. Берусь за одно - скользкое, длинное, маховое, - тяну. Хлюпает, как из грязи. Бросаю на землю - глухой шлепок. На пальцах - кровь, птичья, тёмная, густая. Тошнотворно-сладкий запах, от которого нутро поднимается к нёбу. Следующее перо, ещё одно, ещё - выдёргиваю, бросаю, и на листве остаются лежать чёрными запятыми, а запах не отпускает, и скручивает всё сильнее.

Вытираю ладони о штаны - долго, тщательно, растирая ткань. Не помогает. Кровь забилась в складки кожи, в заусенцы, под ногти, и тело ещё не остыло от гонки - адреналин уходит рывками, оставляя после себя пустоту в мышцах, ватную и зудящую. Нужно проверить ходовую.

Присаживаюсь на корточки, заглядываю под днище. Колёса - целы, рулевые тяги на месте. Сухо: ни подтёков, ни капель, только комья грязи, налипшей при съезде в кювет. Бензошланг, который подтягивал на заправке, - держит, хомут не сорвало. Два дня назад закручивал этот хомут и думал про расход, про стрелку, про километры - простые, понятные вещи, у которых есть ответ. Сейчас ответов меньше, а вопросы другие. Мотор тикает над головой, остывает, щёлкает. Цел. Можно ехать.

Распрямляюсь - и звон в ушах на мгновение усиливается, накатывает, как прилив, и мир плывёт, и берёзы сдвигаются в сторону, и приходится упереться в крыло. Металл холодный, вмятина под ладонью - вогнутая, с кулак, края острые, - и через эту шершавость возвращается резкость: деревья, свет, капот.

Сажусь за руль. Дверь не закрываю - воздух нужен, и запах берёз вместо запаха крови.

Даша - на заднем сиденье. Дверь открыта, ноги свешиваются наружу, колени вместе, ступни не достают до земли. Бледная - настолько, что веснушки на скулах проступили резче обычного. Губы сжаты, подбородок напряжён, мышца на скуле ходит, и она не пытается это скрыть. Руки на коленях - трясутся, как мои. Одинаково.

На полу, у её ног, - сумка. Сладковатый потёк расползся по ткани, блестит, липкий. В яблочной гуще поблёскивает бой - острый, мелкий, весёлый на свету, как ёлочные игрушки в неправильном месте. Запах - яблочный, домашний, варёный сахар и кислота, - забивает птичью кровь с капота, и от него хуже, потому что это тёти-Нинина кухня, деревянная ложка, июль, и Даша на табуретке, ноги калачиком, и пенка на блюдце, и всё это - крошка и месиво на полу машины. Кисло-сладкая горечь оседает на языке - вдохнул и не заметил, как попало в рот.

Молчание. Долгое, тяжёлое, но другое - не то, двухдневное, плотное, намеренное. Это - пустое: оба слишком вытряхнуты, чтобы притворяться, и молчим не по выбору, а потому что слов не осталось.

Синица перелетает на ветку ниже, качается, роняет лист. Свет - пятнами на сколах, на Дашиных коленях.

— Ты мог предупредить.

Голос - тихий, хриплый, надломленный. Связки пересохшие, забыли, как работать, и слова выходят с трудом, сипло, как первая фраза после болезни. Не глядит на меня - в переднее, в паутину линий.

— Про воронов хотя бы.

«Хотя бы». Два слова, и в них - всё остальное, что она не говорит. Про воронов - это повод. Всё остальное - рядом, за спиной этих слов, но она не выпускает. Пока. Она так устроена: не в лоб, а сбоку, через мелочь, через бытовое. Если не знать - подумаешь, правда про птиц.

— Не видел раньше. Только слышал. Знал, что на открытых участках бывают. Не знал, что так.

Пальцы на руле - разжимаются один за другим, словно приросли. Суставы ломит, и кровь возвращается с покалыванием, мелким, колючим.

Даша молчит. Секунда, другая, третья. Снаружи - ветка скрипнула, где-то далеко треснул сук, и звук прокатился по лесополосе гулко, как кашель в пустой комнате. Потом - тихо, и в тихости этой больше веса, чем в крике:

— Что ещё ты «только слышал»? Что ещё там, на дороге? Ну, расскажи. Я хочу знать, к чему готовиться. Потому что «не знал, что так» - это не ответ, Сань, это отмазка, и ты это понимаешь не хуже меня.

Имя - впервые за полтора дня. Не ласковое, не мягкое - как удар ребром ладони, точный, без замаха. И вопрос не про воронов. Вопрос - про всё: про дорогу, которую выбрал, про мир, в который потащил, про то, что он знает, а она - нет, и каждый раз узнаёт через удар по крыше, через разводы на стекле, через то, что летит в лицо.

Щегол на берёзе - короткая трель, обрывистая. В зеркале заднего вида - её глаза, и в них не страх. Не злость. Усталость, которая старше полутора дней, старше этой дороги.

— Не знаю. Здесь тоже в первый раз.

Честно. Единственное, что могу - честно. Два года врал про прошлое, и она это помнит, и каждый мой «не знаю» ложится на ту ложь, как слой на слой. Но это правда. Здесь - в первый раз. Карта в бардачке, дороги на ней - линии, не жизнь. Что между линиями - вор;ны, пули, пустые посёлки - не знаю.

Тишина. В ней - тиканье мотора, ветер в кронах, и где-то высоко - дрозд, гулкий, настойчивый. Даша глядит в переднее - через лучи разломов мир разбит на куски, и каждый кусок - отдельный, смещённый. Указательным пальцем ведёт по самой длинной линии - от центра к углу, - не касаясь стекла, в сантиметре. Палец останавливается, зависает, и она чуть наклоняет голову - прикидывает расстояние, измеряет.

— Лобовое треснуло. Если ещё раз так - не выдержит. Разлетится прямо в лицо кусками, и я даже не успею закрыться, потому что я не знала, что надо закрыться. Потому что никто не сказал.

Последние три слова - отдельно, раздельно, каждое - как камень, положенный на весы. Она не повышает голос. Ей не нужно.

— Заклею изолентой на стоянке. Крест-накрест. Хуже будет видно, но держать будет.

— Изолентой.

Повторяет - плоско, без интонации, и от этой плоскости хуже, чем от крика. Так Нина повторяла, когда Генка нёс чушь на совете: то же слово, тем же голосом, - и человек сам слышал, как глупо звучит.

Даша убирает руку от переднего. Кладёт на колено, накрывает другой, сжимает. Взгляд опускается - на сумку, на сладкий потёк, на бой в гуще. Долго. Так долго, что слышу, как она сглатывает - сухо, с трудом, глотка не отпускает.

— У меня варенье разбилось.

Голос ровный. Тихий. Про чужую вещь, не про свою.

— Всё, что осталось от тёти-Нининого. Последняя банка. Она мне её отдала - помнишь? Нет, ты не помнишь, тебя не было, ты в сарае ковырялся. Она вынесла на крыльцо, в газету завернула, сверху тряпочкой, и сказала - «на дорожку, чтоб не скучала». Как будто я за грибами иду, а не навсегда. Я её в полотенце замотала, в сумку, на дно, аккуратно. Думала - довезу. Думала - на новом месте открою, и будет... не знаю. Будет хоть что-то оттуда.

Она останавливается - резко, налетела на стену. Сжимает губы. Подбородок - мелкое подёргивание, но теперь она пытается его остановить, и от этого усилия скулы белеют, и веснушки темнеют на этой белизне, как проступающие буквы.

Яблоки из Нининого сада. Медный таз на плите, пар, сахар - последние полкило, которые Нина берегла с зимы. Даша сидела на табуретке, ноги калачиком, снимала пенку деревянной ложкой, сдувала, облизывала. Смеялась. Банку закатали вместе, крышка хлопнула, и Даша сказала «слышал? готово, вот так вот», и повернулась ко мне, хотя меня рядом не было - Нина потом пересказала. Не еда. Последнее, что забрала из дома, который больше не дом.

— Выкинь осколки. Порежешься.

Не то. Не то, и сам слышу - слова сухие, деловые, пустые. Кадык дёргается от того, как мало в них, и приходится сглотнуть, и в этом глотке - всё, что не умею сказать. Починить разбитую банку нельзя. «Найдём ещё» - не найдём. Яблони тёти Нины - там, позади, за двумя днями молчания и чёрным роем, и они с каждым километром дальше.

Даша глядит на меня - впервые за полтора дня прямо, не через зеркало, не мимо. Долгий взгляд, тяжёлый, и в нём - не обвинение. Хуже. Подсчёт. Она складывает: вороны, плюс разбитое переднее, плюс варенье, плюс всё, что было до, - и видит сумму, и сумма ей не нравится, но она не отворачивается.

— Знаешь, что обидно? Не вороны. Не стекло. Я завернула аккуратно, Сань. Правда аккуратно. И всё равно - вот. Гуща и бой.

Наклоняется, берёт сумку за ручки - осторожно, чтобы не звякнуло, - и ставит на сиденье рядом с собой. Липкий след остаётся на полу. Она глядит на него, потом на свои ладони - яблочная жижа и кровь, и не понять, где что. Вытирает о колени, но не до конца - бросает, поняла, что бессмысленно.

Подтягивает ноги внутрь. Захлопывает дверь - глухо, без силы. Скрип сиденья. Всё.

Закрываю свою. Завожу двигатель. Стартер хватает с первого раза - привычный кашель, выравнивание, гул. Заднюю - по колее, - ветки скребут по бокам, - выбираюсь на обочину. Потом - первая, вторая, третья. Асфальт.

Лесополоса уходит назад. Поле впереди - пустое, серое, без единой чёрной точки в небе.

В зеркале - Даша. Сидит прямо, сумка рядом - тёмная, набухшая. Не отвернулась к окну. Перед собой - в спинку моего сиденья, или сквозь неё, или никуда.

Не простила - но сказала. И то, что стояло в груди тугим комом всю дорогу, не ушло, только сдвинулось - на миллиметр, может меньше.

Дворник размазывает по стеклу бурую полосу. Не включал - задел рычаг коленом, и щётка прошлась один раз, скрипнув по сухому, и остановилась. Хуже стало видно. Грязь, кровь, разводы - и сквозь них дорога, мутная, нечёткая. Так и едем.

День тянется без событий - серая лента асфальта, ямы, объезды, молчание. Пару раз останавливаюсь проверить карту: палец ведёт по линии, сверяю с километровыми столбами, которые ещё стоят. Даша выходит размять ноги, но не отходит от машины дальше пяти шагов. Солнце проглядывает ненадолго, прогревает крышу, и запах птичьей крови с капота возвращается - сладковатый, тяжёлый.

Солнце висит низко, рыжее, набухшее, когда за поворотом появляется забор - покосившийся, из серого профнастила, - потом крыша, ещё одна. Домов десять, в стороне от трассы, на просёлке, заросшем по колено. Колея угадывается: примятая колея, давленная когда-то тяжёлым, вросшая в траву. Сейчас - крапива, лопухи. Полынь по обочинам.

Стрелка топлива ниже отметки, которую запомнил утром. Рывок от воронов выжрал остатки. Красная зона, край деления, дальше некуда. В голове - автоматически - заправка? здесь? вряд ли.

Торможу на обочине. Глушу двигатель. Тишина наступает иначе, чем на привалах, иначе, чем в лесополосе. Мёртвая. Ни собаки, ни курицы, ни голоса. Воздух загустел, перестал проводить звуки. Только своё, внутреннее: кровь в висках, дыхание.

Трапеции каменеют, плечи тянет вверх, к ушам. Живот подводит. Пустые дворы - не привал. Пустые дворы - вопрос, на который не хочешь знать ответ.

Выхожу. Трава по бедро, тяжёлая от дождя. Холодит ноги через штанины, липнет к коленям; через десять шагов - мокрый до пояса. Полынь - горькая, густая; задеваю стебель, и запах поднимается резкий, терпкий, першит в носу. Дашина дверь - щелчок, скрип, шаги позади. Осторожные. Не рядом, в трёх метрах, четырёх. Дистанция, которую держит второй день, но сейчас не из обиды. Из того же, от чего живот подводит.

Первый дом кирпичный, побелка сползла грязными языками, ставни нараспашку, окна без стёкол. За темнотой проёма смутно видно стол, посуду, табуретку на боку. Крыша второго провалилась: стропила торчат обломанные, серые, голые. Третий цел. Дверь приоткрыта, качается от ветра, и на каждом качке петли отдают протяжным скрипом, вибрация идёт по косяку, по притолоке - можно не слышать, но видно, как рама вздрагивает. Единственное движение на всё это место, и от него неподвижность вокруг становится плотнее.

Порог бетонный, растрескавшийся. Бурые пятна на нём, въевшиеся, дождями не вымытые. Форма подтёков не врёт. Ноги уводят в сторону сами, на траву, прежде чем додумываю.

Подхожу вплотную к проёму. Внутри - полумрак, затхлый: нетопленая печь, плесень, мышиный помёт. Глаза привыкают. Стол, два места: тарелки, ложки, кружки. Паутина оплела посуду - толстая, многолетняя, серая от пыли. Стулья: один стоит, второй опрокинут. На стене - пулевые отметины. Кучно, на уровне груди. Считаю: рефлекс, автоматический. Очередь. Стреляли в стену. Или в того, кто стоял у стены.

Отхожу. Затылок холодеет от открытой спины, глаза уже нашли выходы, укрытия, линии обзора. Выучка, которая здесь не нужна, но выключить её нельзя, как нельзя перестать дышать.

Даша стоит у забора. Глядит на огород, заросший, одичавший: лебеда по грудь, крапива, малина одичавшая. Бортики грядок деревянные, сгнившие, осевшие в землю. Доски когда-то сколачивали ровно, вымеряли, выравнивали. Тот же человек, может быть, посадил яблоню у дальнего забора, поливал вёдрами из колодца, стоял вечером, разгибая спину, и наблюдал за всходами.

— Грядки как у Михалыча. Только у Михалыча покосились, а тут - совсем. И забор такой же, штакетник, видишь? Он тоже через одну прибивал, через одну пропускал, и щели одинаковые, как по линейке. Кто-то старался. Прямо аккуратный был человек, даже странно.

Тихо. Не мне - скорее себе, или огороду, или никому. Голос ещё сиплый после воронов, после полутора дней молчания. Не оборачивается.

Яблоня - в дальнем углу двора, у забора. Старая, толстая, ствол потрескавшийся, в лишайниках. Крона тяжёлая, ветки гнутся к земле под весом плодов. Под деревом - каша. Коричневая, бродящая: упавшие плоды, расплющенные собственным весом. Запах сладкий, тяжёлый, гнилостный, такой густой, что привкус забродившего оседает на нёбе. Мухи гудят низко, плотно; осы - тоньше, злее, зарываются в рыжую мякоть.

Срываю одно с ветки - тёплое, мелкое, твёрдое. Откусываю: кислое, жёсткое, вяжет. Не дозрело. Жую, глотаю. Еда есть еда. Кислота разливается по нёбу, и на секунду - мысль, непрошеная: в Тёплом городе, говорили, яблони плодоносят дважды за лето. Кто-то рассказывал на рынке, наверняка врал, но мысль застряла и не отлипает. Дважды за лето. А здесь - двенадцатый урожай гниёт под ногами, и собирать его некому.

Из семян вокруг ствола лезут ростки, тонкие, бледные, упрямые.

Колодец - сруб из потемневшего бруса, крышка сдвинута. Цепь ржавая, звякает на ветру. Берусь, скрежет, ведро уходит вниз, и плеск на дне - гулкий, мокрый. Тяну: ведро мятое, ржавое, но вода прозрачная. Нюхаю - минеральная, холодная, камень и глина. Пробую: ледяная, ломит зубы. Чистая.

— Вода нормальная. Набери фляги.

Даша подходит не сразу. Секунда, две - взвешивает. Потом шаги, и она рядом, у колодца. Берёт флягу из рюкзака, подставляет под ведро.

— Обе наливай, для питья и на дорогу. Хватит, чтоб не экономить. А то ты начнёшь по глотку выдавать, я тебя знаю.

Деловая, ровная. Тон выбирает сама, не по моей мерке.

— Обе.

Кивает. Закручивает крышку, подставляет вторую. Ржавчина осыпается ей на запястье, и она смахивает тыльной стороной, не глядя.

Яблоко падает с ветки - тяжело, с глухим шлепком в кашу внизу. Мухи взлетают и садятся обратно.

— Тут на два сезона падалицы, не меньше. Может, на три. Вон там, у корней, уже поросль пошла. Целый сад вырастет, если дать время. Лет через десять тут будет не двор, а роща.

Через плечо - на яблоню. Тихо, задумчиво.

— Сань, ты туда не ходи больше, ладно? Я видела, как ты на пороге стоял. Ты потом отошёл и плечи вот так сделал, - она чуть приподнимает плечи к ушам и опускает, - я по спине вижу. Не надо туда. Мы воду набрали, и хватит.

Не просьба и не приказ. Скорее так: она заметила, как я отступил с порога, заметила, может быть, как свело скулы, и теперь проговаривает это вслух, по-своему, обходным путём, через мелочь.

— Не собираюсь. Пошли.

Дольше стоять здесь - пускать это место внутрь, а внутри и так тесно. Даша кивает, коротко, подбородком, и идёт первой. Все эти дни шла позади, в трёх-четырёх метрах, а сейчас - впереди, и влажная трава расступается перед ней и смыкается, и следы, тёмные полосы на серо-зелёном, остаются на секунду и пропадают.

Тяжесть не мышечная, другая. От этих дворов, от стульев вокруг стола, за которым никто не сядет, от двери, которая качается впустую. Несу её с собой к машине, и не сбросить, и нести придётся.

Обратно по колее. Полынь горчит в воздухе. Двери, сиденье, двигатель - руки переключают привычное, механическое, а голова пустая, гулкая.

Выезжаю на трассу. Первая, вторая, третья. Стрелка бензина не шевельнулась, прижата к началу красной зоны, и каждый километр теперь стоит вдвое.

Сзади - шорох. Даша повернулась, глядит в заднее стекло, через грязь, через разводы. Крыши уменьшаются, уходят за поворот. Не вижу её лица, только затылок, тёмный хвост, напряжённую линию шеи. Долго сидит так, может минуту, может больше. Потом поворачивается обратно. Ничего не говорит.

Не оборачиваюсь. Руль, дорога, стрелка на красном. Впереди - асфальт, ямы, низкое небо, и запах гнилых яблок на языке, который не уходит.