Смерь Брута

Мальчик: Мама, от кого дракон удирает по всему небу?
Все: Тссс!
1-й горожанин: Он не удирает, мальчик, он маневрирует.
Мальчик: А почему он поджал хвост?
Все: Тссс!
1-й горожанин: Хвост поджат по заранее обдуманному плану, мальчик.
Бургомистр: Слушайте приказ. Во избежание эпидемии глазных болезней, и только поэтому, на небо смотреть воспрещается. Что происходит на небе, вы узнаете из коммюнике, которое по мере надобности будет выпускать личный секретарь господина дракона.
Евгений Шварц "Дракон".

       На опушке перед густым македонским лесом, протиравшемся далеко на север, на небольшом камне сидел усталого вида человек в полном облачении римского полководца. Занятый своими мыслями, он молча смотрел прямо перед собой, одновременно видя и не видя окружавшую его первобытную природу. С западной стороны нависала чёрная скала, с восточной протекала речка с крутыми берегами. Человек снял позолоченный шлем и поднял голову. Это был Марк Юний Брут. На небо уже высыпали звёзды, и был ясно виден Млечный Путь, протянувшийся до самого горизонта. Стояла тишина, нарушаемая только далёким кваканьем лягушек.
       Неужели это последнее, что он слышит в жизни? Брут поднялся и принялся ходить возле камня. То, что жизнь его окончена, было понятно с того момента как войско… лично им набранное прекрасное войско, состоящее в основном из молодых людей с горящими глазами, сторонников свободы, дрогнуло и побежало, рассеиваясь по окрестным лесам. И если у каждого выжившего солдата был ещё шанс начать жизнь заново, то путь полководца завершён.
       Самому ему тоже пришлось бежать, чтобы не быть захваченным в плен. Их маленький отряд упорно преследовали конные варвары, нанятые Антонием, пока один из сторонников Брута Луцилий, выдав себя за полководца, не бросился к ним навстречу. Обрадовавшись, что главный враг сдался в плен, варвары потащили мнимого Брута в свой лагерь, прекратив преследование остальных республиканцев.
       – Свидетели скорбные – речка и лес, и звёзды, и этот утёс! Мой брат себя в жертву принёс, – процитировал Брут греческого поэта.
       И добавил тихо:
       – Всё потеряно, кроме чести.
       Стоило ли вообще начинать борьбу, ведь изначально силы были неравны? На что он надеялся?
       Брут опять поднял глаза к небу, с которого вдруг стали сыпаться звёзды – яркие и не очень, как их много!
       Вот так же уходили из жизни многие его родственники и друзья – один за другим. И всё благодаря Цезарю, захватившему власть в Риме военным путём. За одно это он должен был быть казнён. Но у Марка Брута всегда были хорошие отношения с диктатором, ведь тот был любовником его матери, и даже подарил ей в своё время роскошный дом. И если бы Цезарь, как обещал, создал идеальные условия для развития страны, не преследовал оппонентов, с его властью можно было бы как-то смириться. Но захватчику приходилось расплачиваться с войском, а для этого нужны были деньги. Где их взять? Оставалось только грабить кого-то. В первую очередь, конечно, тех, кто его недолюбливал, кто не лоялен власти. И пошли репрессии. Правда, многие сбежали за границу, но и там длинная рука Цезаря их достала. Брут помнил как оправдывался диктатор, когда погиб Катон:
       – Я же не знал, что упрямый старик предпочтёт умереть, чем сдаться!
       Марк Порций Катон, авторитетный и мудрый сенатор, увидев, что его дом окружён военными, посланными Цезарем, заколол себя. Когда весть об этом пришла из Африки, где скрывался, не желавший признать власть захватчика, Катон, его родной племянник Брут, рано потерявший отца и воспитываемый дядей, не мог сдержать слёз. Цезарь, чувствуя вину, пытался его утешить и даже обратился за помощью к Марку Антонию:
       – Может хоть ты понимаешь чего им всем надо? Столько знаменитых людей вместо того чтобы служить мне и Риму (и получать за это хорошие должности и деньги), бегут в какую-нибудь в Африку, где страдают от недостатка всего… Они делают это из злобы или по глупости?
       – Глупыми я бы их не назвал, – отвечал Антоний, – особенно в сравнении со мной. – Я в Греции не учился, стихов и трактатов не пишу, других языков не знаю, науками не занимаюсь… Но я здесь, возле того, кто правит миром, и счастлив, а они….
       – А они не дружат с логикой, – заметил Цезарь, – хотя изучали её много лет!
       Брут вспомнил как погиб Цицерон. Умнейший человек в Риме! Уж как только он не лебезил перед Цезарем, открыто восхваляя его "подвиги"! Даже близкие друзья знаменитого оратора думали, что Цицерон на стороне захватчика. Правда в письмах к Бруту (а Цицерон доверял ему) и другим республиканцам он писал только правду и ругал Цезаря последними словами. Что ж, Антоний потом долго любовался головой Цицерона, насаженной на пику прямо возле его дома. И таких пик становилось всё больше. Если сам Цезарь ещё чего-то стеснялся, то его соратники и наследники стали убивать без малейших угрызений совести, всё больше и больше. И те римляне, которые думали отсидеться, притворяясь лояльными, гибли точно также, как и недовольно ворчащие по углам. Аттракцион смерти, однажды начатый, остановить невозможно.
       "Но я должен был попытаться – думал Брут. – И много честных римлян хотели того же."
       Слуги помогли Марку снять тяжёлое облачение, и он с наслаждением разминал конечности.
       Вдруг послышался шум – едва заметной в густой траве тропой возвращалась разведка. Первый центурион, сбросив с головы тяжёлый шлем, доложил, что преследования пока нет, но войско уже не собрать, надо уходить и укрыться в безопасном месте как можно дальше отсюда, потому что посланные за ними отряды Марка Антония, шныряющие по округе, наверняка ещё до утра прочешут этот лес.
       Воины готовы были сопровождать предводителя куда он скажет по первому слову, но Брут, выслушав доклад, похоже никуда не торопился.
       Вместо того чтобы дать приказ об отступлении, он снова сел на камень и громким хорошо поставленным голосом римского оратора, стал называть имена воинов, которые были сегодня убиты, перечисляя их подвиги:
       – Флавий. Когда его люди побежали, он один встал перед врагом, преграждая путь. Его подчинённые спаслись только благодаря этому. А он погиб…
       – Лабеон. С маленьким отрядом он бросился наперерез войску варваров и, расстроив их ряды, надолго задержал, это был настоящий подвиг! Но сам, увы, был сброшен с коня и затоптан вражеской конницей.
       Перечисление павших длилось долго. Каждому Брут отдавал должное, как бы провожая в последний путь. Слова восхищения и сожаления шли из самого сердца.
Наконец он закашлялся и замолчал, облизывая губы. Потом сказал:
       – Судьба каждого в его руках.
       Брут поднёс к губам простой солдатский шлем, наполненный водой (когда переправлялись через реку, сделали запас), поданный слугой Клитом, и долго пил её, судорожно глотая, пока не дошёл до самого дна.
       Вернув шлем слуге, спокойно сидевшему рядом, он что-то шепнул ему на ухо. Тот, ничего не ответив, заплакал. Тогда Брут поднялся, отвёл в сторону щитоносца Дардана и долго беседовал с ним с глазу на глаз. Наконец, с досадой отошёл и обратился по-гречески к полководцу Волумнию, напомнив ему о годах совместной учёбы, умоляя не отказать в последней просьбе и нанести точный удар, освобождающий от всех обязательств. Но тот отказался наотрез. Остальные командиры последовали его примеру.
       – Брось эту блажь! – сказал Волумний. – Потери не так велики. Мы ещё сумеем собрать силы и нанести поражение врагу! Не сдавайся! Но отсюда надо уходить, и как можно скорее.
       – Вот именно! –заметил Брут. – Отсюда нужно уходить. Только при помощи рук, а не ног.
       Сохраняя весёлый и безмятежный вид, он подошёл к своим солдатам, обнял каждого, говоря тёплые слова.
       – Для меня было огромной удачей видеть столько искренних друзей, готовых на всё ради идеи, – сказал он, обращаясь уже ко всем сразу. – Единственное, в чём я готов упрекать судьбу – это жестокость к Отечеству, которое скатилось к правлению тиранов, ладно бы Антония, но ещё и такого ничтожества, как Октавиан Август! В какой ещё стране ежедневно составляют списки врагов и отправляют их на казнь, часто только для того, чтобы конфисковать их имущество, или из злопамятства? Так что я счастливей победителей. И сейчас счастливей. Потому что после меня останется добрая память, а после них – только проклятия. Когда государством правят безнравственные люди, их триумф недолог.
       Он снял с шеи амулет и, передав Волумнию, попросил переслать, когда будет возможность, приёмному сыну, а своему отряду велел отходить, но без него.
       – Друзья, позаботьтесь о своих жизнях, пожалуйста, для меня это очень важно. Я верю, что они будут нужны Риму. Моя – уже нет. Стратон, возьми мой меч, – обратился он к одному из греческих солдат и отвёл его в сторону.
       – Держи ровно!
       Грек, хоть и нехотя, взял меч, но отвернул лицо.
       Брут в это время думал о Порции:
       "Я давно должен был догнать тебя, любимая, прости, что задержался."
       И он с такой силой бросился грудью на остриё, что оно вышло у него сзади между лопаток. Две нежных души наконец-то воссоединились. На небе.

       Когда солдаты Антония нашли тело Брута, их полководец приказал обернуть поверженного противника в свой самый дорогой пурпурный плащ и с почётом положить в усыпальницу:
       – Хоть он и был моим врагом, но я не знаю человека, более благородного на этой земле. Чудо, что нам удалось его победить!
       Вскоре Марку Антонию доложили, что кто-то проник в усыпальницу Брута и украл погребальный плащ. Консул стал браниться:
       – Немедленно разыскать злодея и казнить! Что за ничтожества в моём войске?! Если понадобится, я сам готов встать в карауле, чтобы ни одна бестия не осквернила память великого человека!
       Он с кривой усмешкой повернулся к своим помощникам:
       – Видите? Как далеки мы от идеала, каким был Брут! Каждый хочет справедливости… Но к себе, а не к другим. Ха-ха… наш сенат хотел, чтобы приличный человек встал во главе государства? Это невозможно! Потому что не справедливо. Негодяями должны править негодяи.
       Бедный Брут – ты погиб, спасая народ, а народ и не хотел спасаться! Его вполне устраивают – я, грубый солдафон, не прочитавший и сотую долю тех книг, что ты написал, и даже… сопляк Октавиан – просто жалкая пародия на Цезаря! А тебя, философ, твои идеи довели до смерти. Римский народец давно уже не тот… Как ты мог в него верить? Даже сейчас эти людишки крадут мой плащ, покрывающий твоё тело. Стоило ли отдавать за таких жизнь?
       Антоний совершил торжественный погребальный обряд и отправил урну с прахом Брута в Рим к его матери, письменно заверив в своём глубочайшем уважении к её сыну.

       Император Октавиан Август, совершающий поездку по регионам, с удовлетворением наблюдал как всюду его славят, все римские провинции покорны его безграничной власти. И вдруг в Предальпийской Галлии в городе Медиолане он наткнулся на… памятник Бруту! Что это, бунт, неуважение к нему, Цезарю?!
       Местные жители, галлы, поспешили объяснить, что хотя Брут и убил предшественника Августа, его приёмного отца, Юлия Цезаря, но тем же Цезарем он был сначала назначен управлять этой провинцией и прославил Рим и самого Цезаря, оставаясь неподкупным и умелым администратором, единственным из наместников Рима, которого не проклинало местное население. И в память о хороших временах они воздвигли ему постамент, деньги на который собирали по крохам всей Галлией!
       – Не гневайся, о, Великий Цезарь! – восклицали они. – Позволь оставить нам это утешение! Не сноси памятник!
Август сначала хмурился, соображая чем ему это грозит, а потом неожиданно согласился:
       – Ну, пусть стоит, это же сказка! Нельзя лишать народ мечты. Пусть ходят, кладут цветы, ухаживают. Ведь если лишить их последней надежды, могут и взбунтоваться! Не стоит играть с чувствами народа, а? – он повернулся к своим друзьям. – А с памятником этим мы разберёмся… позже.
Август дал команду трогаться в путь, неприятно было находиться рядом с тем, кого он, одолев в военном сражении, не сломил морально.
       Роскошная повозка императора уже скрылась в дымке на дороге... А памятник будто смотрел ему вслед и удивлялся. Ему ли? Он смотрел на этот странный мир и... не мог его понять. Нездешний. Словно Бог, не узнавший своё творение.