Панмира

Внутри камина билось огненное сердце. Билось тихо, превращая комнату с высоким потолком в обитель рождественского чуда. Сердце камина ничем не уступало человеческому. Оно тоже могло любить, страдать, волноваться и радоваться. И, конечно могло в полной мере ощущать радость Рождества. В таинственном полумраке, озаряемом языками пламени, то и дело мелькали белые девичьи руки, занятые чем-то необычным. Лоскуты какой-то ткани, картонные коробки, блестки, ленты, мишура, кисти, краски...

Белые руки ловко управлялись со всем этим великолепием, но камин наблюдал не только за ними. От него не укрылись ни лицо с упавшей на лоб темно-русой прядью, ни платье из зеленого бархата, ни круглые серебряные серьги. В глазах девушки светилась сосредоточенность, ей явно хотелось сделать свою работу красиво и качественно. Ей совсем не мешал полумрак, словно Сам Младенец-Христос помогал глазам и рукам.

И вот под ее руками появлялись на свет прекрасные декорации для рождественского спектакля. Рожденные в мастерской молодой художницы, они были озарены огненной любовью сердца камина, замирающего в предчувствии праздника. Художница устало наклонила голову, собираясь немного отдохнуть. Она создавала декорации для недавно открывшегося детского театра и очень хотела присутствовать на спектакле, но, похоже, придется попрощаться с этой мечтой.

Сильная слабость одолевала девушку. Она вкладывала все силы в творчество, ни на что другое их просто не оставалось. Особенно сейчас, перед Рождеством... Втайне художница надеялась на чудо, на то, что Младенец-Христос поможет и в этом, как помогает работать в полумраке.

Девушка не любила яркий свет. Ей нравился неторопливый танец языков пламени в камине, нравилось обсуждать с семьей творческие планы, смотря на огонь. Семья у девушки небольшая — отец и мать. Художница говорила с ними обо всем — об искусстве, о жизни, даже о любви, которую она, несомненно, ждала. Но сегодня семья затаилась и не мешала чудесному процессу изготовления декораций. Все понимали, что здесь тайна, что ее нельзя оскорблять простыми, повседневными разговорами.

Девушка подняла голову, прислушиваясь к непонятному шороху за дверью. Сердце камина забилось сильнее. Казалось, даже декорации ожили и тоже прислушались к странному звуку. И тут в дверь постучали. Громко, настойчиво.

Странно. Очень странно.

Девушка подошла к двери и замерла на несколько блаженных мгновений. Ощущение чуда было настолько реальным, почти осязаемым, что по спине побежали приятные мурашки, а губы тронула светлая улыбка. Художница не спешила открывать дверь, стремясь подольше насладиться ожиданием. Но открыть все же пришлось, так как стук повторился.

Распахнув дверь, девушка опешила, немного отступив назад. Да, она ждала чуда, но не представляла его в образе человека. Грезилась лишь сказка, сотканная из тихого, неяркого света предпраздничных вечеров. Художница не думала о реальности, о том, что чудо не входит в дом просто так. Ни страха, ни доводов разума. Только ожидание сказки, пылающее сердце камина и декорации на полу.

За дверью же стоял ребенок, ощущение реальности обрушилось на девушку колким ледяным градом. Незнакомый, непонятный ребенок! Предвкушение чуда не пугало, но при виде маленького человечка тревога перехватила горло. Мальчик лет шести-семи, в белом кафтане с золотыми пуговицами, белых штанах и красных сапожках. Кудрявые волосы, как и пуговицы, в полумраке сверкали золотом.

Когда-то художница училась на истфаке. Недавно и в то же время очень давно. До картин, декораций, мастерской... Однажды на лекции студентку выхватила из полудремы фраза преподавателя о том, что Иван Грозный надевал кафтан с пятидесяти шестью золотыми пуговицами.

Это запомнилось, запечатлелось в памяти среди медленных, тягучих дней, одиночества, нелюбимой учебы. Сейчас, смотря на ребенка, бывшая студентка истфака невольно принялась считать маленькие пуговицы, вспомнив сурового царя. Мальчик стоял на пороге, молчал, не спешил войти.

"Нет, у него не пятьдесят шесть пуговиц, меньше... Пятнадцать... Или двадцать... Сбилась со счета, перед глазами все плывет."

— Как тебя зовут? — быстрая фраза ребенка, нарушившая молчание, была подобна внезапно прекратившемуся граду.

— Ири.. Нет, Панмира! — девушка назвала псевдоним, придуманный сразу после окончания института, во время бессонной ночи, когда пришлось срочно решать, что делать с жизнью и творчеством. Псевдоним явился из ниоткуда, такой же таинственный, как и предрождественский полумрак. Мальчик улыбнулся, но взгляд его оставался серьезным.

"Нет, не случайно я вспомнила Ивана Грозного. Какой взгляд у этого ребенка! Прямо царский! Суровый!"

— Панмира, значит, — задумчиво произнес гость. — Я зайду?

И, не дожидаясь ответа, перешагнул порог.

Мальчик, зайдя в комнату, сразу обратил внимание на декорации. Суровый взгляд несколько смягчился, когда он поднял с пола пушистую фигурку овечки, осторожно погладил белые завитки шерсти.

Такие же пушистые крылья были у фигурок ангелов, облаченных в длинные серебристые одеяния. Овечки и ангелы, свидетели Рождества... Одни -- всего лишь животные, молчаливые и неразумные, но чувствующие тайну всем своим существом.

 Другие -- поющие в вышине, а затем спустившиеся на землю, чтобы без всякой гордыни стоять в пещере среди пастухов и волхвов. Стоять и наблюдать, как меняется выражение лица у людей, причастных к чуду -- от удивленного до восторженного. Как проходит по телам мелкая дрожь, как широко распахиваются глаза, как подгибаются ноги и на дне зрачков загорается свет.

Панмира, делая декорации, представляла все это в мельчайших деталях, но добавлялись и давно забытые переживания, отголоски детства. Говорить о них? Нет, ни за что! Секрет, секрет!

Сейчас девушке почему-то захотелось, чтобы необычный гость одобрил ее творчество, сказал добрые слова, похвалил. Но мальчик спокойно положил овечку туда, откуда взял, и медленно прошелся по комнате, остановившись перед камином. Огненное сердце почти перестало биться, почти замерло от волнения, а фигурки на полу вдруг странно задвигались, заставив Панмиру протереть глаза.

"Может, дело в освещении?" -- подумала девушка и уже собиралась позвать родителей, но ребенок неожиданно заговорил с ней. В глазах гостя плескалась недетская мудрость, а голос был обычным, только немного более мелодичным, чем у тех малышей, что знала Панмира. Фигурки прекратили движение, но сейчас художница могла точно сказать, что это ей не показалось.

-- Ты, похоже, очень устала, -- тихо произнес ребенок. -- Настолько устала, что у тебя даже нет сил присутствовать на спектакле. А ведь хочешь, правда?

-- Да, очень хочу! -- воскликнула Панмира. -- Но ты прав, нет у меня сил. Такие загруженные дни...

-- О чем ты думала, когда делала овечек?-- спросил мальчик.

Девушка промолчала. О чем она думала? Ее мысли должны были оставаться тайной, не хотелось рассказывать о них даже этому величественному ребенку. В то же время интуиция шептала, что гость не причинит вреда, не сделает ничего плохого, даже если останется без ответа на вопрос.

Панмира не озвучила мысли-воспоминания, но мальчик взмахнул рукой и комната потекла рекой образов, за которыми угадывались очертания чего-то знакомого, но, увы, уже недостижимого… Не дотянуться, не потрогать, не вдохнуть родные запахи.

Река образов бурлила, но постепенно ее течение становилось спокойным, размеренным, умиротворенным. Панмира видела уже не комнату с камином, ожившими декорациями и маленьким гостем, а деревню, где в детстве гостила у бабушки, где приходилось пасти овец с мягкой шерстью, приятно щекотавшей руки.

Да, именно это вспоминала художница, когда делала рождественских животных. Как жаль, что сейчас невозможно зарыться щекой в шерсть этих созданий, запустить в нее пальцы и перебирать, словно пушистые волосы! И закрыть глаза, ни о чем не думая!

Девушке оставалось только смотреть. Она забыла о мальчике и декорациях, провожая глазами овец, кур, собак, кошек… Прошлое затягивало. Тогда не было художницы Панмиры, любящей длинные серьги, полосатые шарфы и полумрак. Была восьмилетняя девочка Ирина, что лежала на траве, считая облака, резвилась в стогах сена, зарывалась горящими щеками в овечью шерсть. Было детство. Счастливое? Наверное.

Во всяком случае, именно этим словом Панмире-Ирине хотелось назвать прошлое сейчас, когда смотрела на него со стороны. Конечно, и во взрослой жизни есть радость, но так беззаботно гладить овечку можно только в восемь лет. Слезы обожгли лицо, рука машинально вытянулась вперед, чтобы прикоснуться хоть к чему-то знакомому, не дать воспоминаниям просто исчезнуть. Потрогать, ощутить! Получится ли?

-- Получится! – донесся издалека голос царственного ребенка. – Попробуй!

Панмира опустила дрожащую руку в шерсть подбежавшей овечки, чувствуя, как почти исчезнувшая бодрость по капле наполняет сосуд души. Да, руки еще дрожали, но капли делали свое дело – исчезала болезненная бледность, таяла усталость в глазах, распрямлялись горестные складки в уголках рта.

Девушка не знала, каким образом маленький гость показывает ей прошлое, откуда у него власть над чувствами и воспоминаниями, но бодрость, наполнив сосуд, уже переливалась через край. Теперь Панмира точно пойдет на спектакль. Пойдет, увидит на сцене то, над чем так долго трудилась.

Художница не была тщеславна. Она считала лучшей наградой искренние эмоции детей и родителей, а едкая, завистливая критика журналистов совсем не волновала. Пушистые овцы подходили одна за другой, катились бело-серые волны, на долю секунды даже показалось, что где-то рядом стоит бабушка в серой кофте и коричневой юбке. Слезы больше не текли.

Овцы, получив порцию ласки, рассыпались на глазах, превращаясь в мелкие белые цветы. Скоро весь луг покрылся белым цветочным покрывалом, а посреди него зеленело платье Панмиры, наполненной юным задором. Девушка обернулась в поисках спутника, но его силуэт уже расплывался где-то вдалеке и только голос звучал так же мелодично.

-- Прошлое вернуло тебе силу и задор, -- говорил мальчик. – Но для того, чтобы пойти на спектакль, этого мало. Тебе нужно избавиться от страха. Чего ты боишься?
 
Панмира боялась провала спектакля – не в глазах журналистов, а в глазах детей. Боялась, что им не понравится, что разочаруются, начнут перешептываться и зевать. Откуда им знать о том, какие чувства переполняли душу художницы во время работы? Прошлое прошлым, а настоящее требовательно. Однажды провалившись, сложно будет вернуть доверие маленьких зрителей. Настоящее сурово.

-- А вот здесь ты ошибаешься! – рассмеялся ребенок. – Настоящее бывает разным. Хочешь увидеть его другую сторону?

-- Что ты мне покажешь на этот раз? – задыхаясь от волнения, спросила девушка.

-- Увидишь.

Панмира никогда не размышляла о том, насколько красиво ее жилище. Сейчас же, снова оказавшись в своей комнате, девушка посмотрела на нее новым взглядом. По обе стороны от камина стояли не вазы с искусственными цветами, а крупные керамические кролики, рыжие с черными пятнами, подарок мамы на пятнадцатилетие. Рыжие кролики стояли и на каминной полке, потолок украшала лепнина. Панмира видела свое настоящее и оно представлялось ей не менее значительным, чем прошлое.

Неожиданно большие кролики взмахнули лапками и захлопали в ладоши, а маленькие спрыгнули с полки. Ребенок, царственный ребенок, посетивший Панмиру, чудным образом преобразился. Теперь на нем был не белый кафтан, а серебристое одеяние, такое же, как у созданных девушкой ангелов. За его спиной разметались крылья и сам он подрос, вытянулся, превратился в юношу. Девушка с трудом могла смотреть на гостя – мешал ослепительный свет.

Маленькие кролики окружили художницу, принялись водить хоровод, белки-игрушки на елке весело защелкали крохотными зубками, разгрызая орешки в лапках. У Панмиры немного закружилась голова, но опомниться она не успела – большие кролики схватили кисточки, краски, и начали рисовать в воздухе что-то интересное. Постепенно появлялся силуэт золотисто-алого сердца, украшенного еловыми ветками, праздничными лентами и шарами.

Кролики рисовали большую картину, а под ней возникали яркие буквы. Когда процесс закончился, художница смогла прочесть надпись «С Рождеством, Панмира!» Кролики прыгали, скакали, веселились, словно дети на рождественской елке.
Девушка не заметила, как к ним присоединились белки, но улыбнулась, когда обнаружила на столике россыпь орехов – самых настоящих, не игрушечных. Подарок от белок. Рядом с орехами лежали цукаты – кусочки засахаренных яблок.

 -- Попробуй цукаты! – произнес юноша-ангел. – Попробуй и тебе больше не будет страшно!

К Панмире подбежала взъерошенная белка, протягивая кусочек яблока. Девушка взяла сладкое ароматное лакомство, отправила в рот, думая о том, как прекрасно ничего не бояться. Картина в воздухе задрожала и вдруг рассыпалась беззвучным фейерверком, создавая из алых и золотистых огоньков новые сюжеты. И под каждым рисунком – поздравление с Рождеством.

Вот кот с кружкой кофе в лапах и бантиком на шее. Вот компания детей, радующаяся подаркам. Вот праздничный стол со свечами. Прекрасные картины! В комнате Панмиры прыгали белки и кролики, а юноша-ангел наблюдал за всем этим. Съев сладость, девушка с волнением прислушалась к себе и поняла, что страха нет. Откуда-то с потолка хлынул дождь из конфет, орехов и цукатов, животные подставляли лапки, уминали лакомства за обе щеки, угощали и поздравляли Панмиру.

-- С Рождеством! С Рождеством! – слышался со всех сторон радостный писк.

-- Теперь ты не боишься, -- сказал ангел. – Теперь ты точно сможешь пойти на спектакль.

 Повинуясь внезапному порыву, радуясь отсутствию страха, художница взяла кисть с красками и тоже начала рисовать в воздухе, создавая из ничего белоснежный храм с золотыми куполами. Дверь чуть-чуть приоткрылась – в комнату заглянули родители девушки. Какое же удивительное зрелище предстало перед их взорами! Ожившие белки и кролики, россыпь сладостей на полу, ангел в белых одеждах, дочь, рисующая храм в воздухе! Родители не могли даже пошевелиться.

Панмира тщательно вырисовывала ворота, ограду, купола. Картина наполнялась жизнью, храм стоял на небольшом холме, взмывая в небо колокольней. Вокруг него, за оградой, расстилалось богатство снега, а возле сугроба важно восседала рыжая белка с огромным хвостом.

-- Какое чудо! – прошептал отец Панмиры. – Просто сказка!

Родители вошли в комнату и зачарованно смотрели на чудеса, пока те не исчезли. На вопросы матери и отца Панмира с улыбкой ответила, что к ней прилетал ангел. Семья всегда с трепетом относилась к проявлениям небесного в жизни людей, поэтому не мучила девушку недоверием, смехом, излишним любопытством. В конце концов, они сами все видели! Пожелав дочери спокойной ночи, родители удалились, напоенные красотой. Осторожно ступали мягкие тапочки, дом окутывала тишина…

Наступил день спектакля. Хрустяще-морозный, ярко-солнечный, празднично-рождественский день. Детский театр жил особенной жизнью, в коридорах и закоулках мелькали яркие шапочки, шарфики, сапожки. Шапочки падали на пол в веселой суете, дети дергали друг друга за шарфики, пытаясь немного отвлечься от ожидания спектакля. Театр был переполнен.

Панмира поднималась по широкой лестнице, устланной малиновым ковром, не чувствуя никакой слабости. Чудесные цукаты помогли, а ведь она даже не успела поблагодарить юношу-ангела! Вряд ли он явится к ней снова, ангелы прилетают редко, мир почти перестал верить в их существование. А жаль, художнице так хотелось сказать слова благодарности!

Заняв место в зале, Панмира спокойно, с мирным духом наблюдала за веселящимися детьми. Волнение исчезло вместе со слабостью, на смену пришла твердая уверенность в том, что спектакль обязательно понравится зрителям. Иначе и быть не может, ведь девушке помогал небесный посланник!

…Каждое действие спектакля сопровождалось аплодисментами, восторженными детскими криками и спокойной улыбкой Панмиры. Театр словно превратился в огромный елочный шар, сверкающий снаружи и изнутри. Свет, свет, свет! Гирлянды, мишура! Божьи ладони держали шар, а вместе с ним – всех родителей и детей, Панмиру, актеров… Все они были в руках Божьих.

«Вот бы снова увидеть ангела!» -- думала художница, смотря по сторонам. Актеры пошли по рядам с пушистыми фигурками овечек, раздавая детям сладкие подарки, а те торопливо хватали коробочки с конфетами, разрисованные снежинками. Сверкающий шар театра перекатывался в Божьих руках, огни и музыка радовали детей, Панмира умиротворенно прикрыла глаза, откинувшись на спинку кресла…

-- Ты спишь? – знакомый голос заставил девушку вздрогнуть и открыть глаза. – Спектакль уже закончился.

Перед художницей стоял он – юноша-ангел! Без крыльев, в обычной одежде – белый свитер, черные брюки. Но Панмира узнала его лицо, золотистые кудри, вспомнив вечер, когда ее покинула физическая и душевная слабость. Вот она, возможность сказать «спасибо»! Девушка произнесла это простое слово, а юноша вложил ей в руку подарок – серебряную кисточку с надписью «Рождественской радости тебе, Панмира!»
 
-- Я приду к тебе на Пасху, -- улыбнулся ангел. – Жди! С Рождеством!