ДНК Страсти. Одержимость. Глава 7

Чёрный «Сидан» ревёт, как загнанный зверь, — я выжимаю из мотора всё, что можно. Стрелка спидометра дрожит у отметки 180 км/ч, асфальт под колёсами превращается в размытую серую ленту. Ночной город проносится мимо огненными мазками: фонари — жёлтые круги, вывески — красные вспышки, неоновые блики скачут по приборной панели, отражаются в зеркалах, мелькают в лобовом стекле. Я вцепляюсь в руль —ладони чуть потеют, но хватка стальная, железная. Педаль газа вдавлена в пол, двигатель рычит, передавая мне свою дикую энергию, будто говорит: «Давай, брат, ещё чуть чуть — и мы взлетим». В ушах — гул мотора, свист ветра, биение сердца. В груди — азарт, чистый, необузданный. Свобода. Та самая, за которую можно убить. Та самая, ради которой я живу. Рядом со мной — Лиза. Она выставила руку из открытого окна, ловит поток воздуха, будто хочет схватить его, приручить, подчинить себе. Пальцы чуть согнуты, ладонь развёрнута навстречу ветру — он треплет её волосы, выбившиеся из хвоста, бросает пряди в лицо. Она не убирает их — только смеётся, запрокидывает голову, подставляет лицо ветру, закрывает глаза на мгновение, наслаждаясь этим безумием.

- Как же здорово! — верещит она звонко, почти визжит от восторга, перекрывая шум мотора. — Быстрее, Монако! Ещё быстрее! Пусть весь мир останется позади!

Её глаза блестят в свете фонарей — голубые, как лёд, но сейчас в них огонь, дикий, неукротимый. Губы чуть приоткрыты, на них всё ещё остаётся след того поцелуя — тёмный, чуть размазанным контур помады, будто клеймо, которое она поставила на меня перед всеми. Она ловит мой взгляд и ухмыляется — дерзко, победно, с вызовом. Я ухмыляюсь в ответ, бросаю короткий взгляд в зеркало заднего вида. В нём мелькают огни города, но я вижу только её — её раскрасневшиеся щёки, её горящий взгляд, её непокорные волосы, развевающиеся на ветру.

- Держись крепче! — кричу я, резко выворачивая руль. Машина ныряет в поворот, шины визжат, но держат дорогу. Я чувствую, как Лиза вжимается в сиденье, но тут же выпрямляется, смеётся ещё громче, ещё свободнее.
- Вот это жизнь! С тобой не страшно даже в ад! - Она снова ловит поток воздуха рукой, будто пытается схватить саму скорость, и кричит. - Быстрее! — кричит она, перекрывая шум мотора. — Давай, Монако, покажи, на что ты способен!

- Хорошо, — цежу я сквозь зубы. — Держись крепче.

Резкий поворот, газ до упора. Машина рычит, вжимается в асфальт, летит вперёд, рассекая ночь, как нож. Лиза откидывается на сиденье, смеётся — громко, звонко, свободно. Её рука на мгновение ложится на моё колено, сжимает — сильно, почти до боли. И тут же скользит выше, по бедру, к внутренней стороне, задерживается на миг, будто проверяя, смогу ли я сохранить контроль. Я стискиваю зубы. Пальцы на руле белеют от напряжения — но не из за дороги, а из за её прикосновения. В висках стучит кровь, в груди — ураган. Адреналин смешивается с чем то более тёмным, более первобытным.

- Нравится? — хрипло бросает она, чуть наклоняясь ко мне. Её губы почти касаются мочки моего уха. Голос — низкий, бархатный, с ноткой насмешки и вызова. — Или ты только на словах такой крутой?

«Ох, детка, — мелькает в голове. — Ты сама напросилась». Не отрывая взгляда от дороги, я резко перехватываю её руку — хватка жёсткая, не отпускающая. Её пальцы дрожат в моей ладони, но она не пытается вырваться. Наоборот — чуть сжимает мои в ответ. Будто бросает вызов: «Ну, что дальше, Монако?» Я ухмыляюсь — коротко, хищно. В груди всё сжимается от прилива дикой, необузданной энергии. Не говоря ни слова, резко кладу её ладонь на свой напряжённый пах — твёрдо, властно, без намёков, прямо и откровенно. Лиза не теряется ни на секунду. Её глаза вспыхивают — не стыдом, не смущением, а азартом, почти злорадством. Губы растягиваются в дерзкой усмешке, а пальцы… чёрт, её пальцы сжимают сильнее — целенаправленно, вызывающе, с такой откровенной наглостью, что из груди вырывается полурык, полустон. Звук выходит хриплый, низкий, почти животный — будто я больше не контролирую себя, а подчиняюсь первобытному инстинкту.

- Ну и кто тут теперь играет с огнём? — хрипло бросаю я, на мгновение поворачивая к ней голову. В глазах — не просто страсть, а вызов. — Думаешь, можешь дразнить меня и остаться безнаказанной?
- А разве я просила наказания? — отвечает она, чуть наклоняясь ближе. Её дыхание касается моей шеи, посылая по спине волну жара. — Я просто показываю, что не боюсь тебя. Ни сейчас. Ни когда либо ещё.
- Осторожнее, детка, — рычу я, чуть сдавливая руль. Машина чуть виляет, но я тут же выравниваю её, не сбавляя скорости. — Играешь с диким зверем. Он может и укусить.
- А если я хочу, чтобы укусил? — шепчет она мне на ухо, и её голос звучит так низко, так жарко, что по коже бегут мурашки. — Если я хочу, чтобы ты показал, насколько ты дикий?
- Хорошо, — цежу я сквозь зубы, чувствуя, как адреналин ударяет в виски. — Ты хотела игры? Ты её получишь. Но потом не говори, что я не предупреждал.
- Предупреждения для слабаков, Монако, — бросает она с усмешкой. — А мы с тобой — не такие.

Чёрный «Сидан» выкатывается на вершину холма и замирает, чуть накренившись на левый бок. Перед нами — бескрайний пустырь, поросший полынью и редкими кустами, а за ним — город, раскинувшийся внизу, как карта власти и влияния. Огни тянутся до самого горизонта: жёлтые квадраты жилых кварталов, красные нити магистралей, синие и зелёные вспышки рекламных вывесок. Вдалеке, на фоне тёмного неба, чётко вырисовываются силуэты небоскрёбов — острые, агрессивные, как зубы хищника. Среди них, чуть левее, мерцает вывеска «Олимпа» — яркая, вызывающая, будто дразнит: «Попробуй, достань».

«Достану, — проносится в голове. — Обязательно достану. И ты, Шакал, пожалеешь, что связался со мной». Я глушу двигатель. В салоне на мгновение повисает тишина — только ветер шуршит в траве да где то вдалеке гудит одинокий поезд. Потом Лиза тихо выдыхает...

- Красиво…- Она открывает дверь и выходит, обходит машину, останавливается у капота. Я следую за ней — медленно, нарочито неторопливо, давая себе время насладиться моментом. Встаю рядом, упираюсь бедром в капот, скрещиваю руки на груди. - Здесь так… свободно, — говорит она, не оборачиваясь. — Как будто весь мир лежит у ног.

Лиза вздыхает — глубоко, прерывисто, будто решается на что то важное. Её плечи чуть опускаются, и в этот момент она кажется не той дерзкой, неукротимой волчицей, какой была минуту назад, а просто женщиной. Живой. Настоящей. Но даже в этой уязвимости есть что то невероятно притягательное — как у хищника, который на мгновение опустил когти, но всё ещё остаётся опасным. Она поворачивается ко мне, и я замечаю, как в её глазах мелькает что то новое — не вызов, не азарт, а искренность. Та самая, которую обычно прячут за усмешками и колкостями.

- Знаешь, — начинает она тихо, почти шёпотом, — я ведь всегда мечтала о таком мужчине, как ты… С которым можно быть безбашенной — но так естественно. Не играть роли, не притворяться, а просто… быть. - Её голос дрожит чуть чуть, совсем незаметно, но я это чувствую. И от этого внутри что то сжимается — не от страсти, нет, а от чего то более глубокого. От осознания, что эта женщина, такая сильная и дерзкая, сейчас открывается мне по настоящему. - Если честно, — продолжает она, отводя взгляд в сторону города, — я давно наблюдаю за тобой. За тем, как ты доставляешь сырьё «Олимпу». Странно звучит, да? Но это правда. Я видела, как ты держишь удар, как не сгибаешься под давлением, как смотришь в глаза тем, кто вдвое крупнее тебя…- Она замолкает на мгновение, проводит ладонью по волосам, убирая выбившуюся прядь за ухо. - Я действительно давно думаю о тебе, — шепчет она. — Но у меня не было возможности проявить себя раньше. А сегодня… — её голос срывается, плечи снова опускаются, а в глазах мелькает тень страха, которого я никогда раньше не видел. — Сегодня, когда Шакал направил на тебя пистолет… Я не знаю… Я не знаю, что было бы, если бы я не успела.

В её голосе звучит такая искренняя боль, такая неподдельная тревога, что я невольно делаю шаг к ней. Она поднимает на меня глаза — голубые, как лёд, но сейчас в них столько тепла, столько чувства, что оно обжигает сильнее любого пламени. «Чёрт, — проносится в голове. — Она правда боялась. По настоящему. Не за себя. За меня». Я протягиваю руку, осторожно касаюсь её подбородка, приподнимаю его, чтобы она смотрела мне прямо в глаза.

- Ты успела, — говорю твёрдо, с нажимом, чтобы она услышала, запомнила. — И ты всегда будешь успевать. Потому что теперь мы — команда. Ты и я. И никто, слышишь, никто не встанет между нами.
- Да, — шепчет она, и голос дрожит чуть-чуть, выдавая ту уязвимость, которую она так старательно прячет. — Ты и я… Вместе. Навсегда?

Я притягиваю её к себе — не резко, не властно, а бережно, почти нежно, но в этом движении всё равно чувствуется сила: так хищник держит добычу, которую не собирается отпускать. Обхватываю руками за плечи, прижимаю к груди. Она вздыхает, расслабляется, утыкается лбом мне в плечо. Её дыхание становится ровнее, а пальцы на моей спине чуть сжимаются, будто она всё ещё не верит, что я здесь, рядом.

- Я никогда не позволю, чтобы с тобой что то случилось, — говорю я. - Ни Шакалу, ни кому либо ещё. Ты поняла? Ни одна тварь не коснётся тебя. Ни один взгляд в твою сторону без моего разрешения.
- Тогда обещай, — говорит она, чуть хмуря брови, и её пальцы скользят вверх по моей шее, чуть задевая кожу ногтями. От этого прикосновения по спине пробегает дрожь. — Обещай, что и ты не подставишься под пулю. Не ради мести, не ради денег, не ради чего либо ещё. Обещай, что будешь думать головой. Хотя бы иногда. Ради меня.

Я усмехаюсь — коротко, хрипло, но в этой усмешке нет насмешки, только восхищение её дерзостью.

- Только если ты пообещаешь не лезть под пули вместо меня, — парирую я, чуть сжимая её плечи. — Потому что, детка, я не смогу жить, зная, что ты где то там, рискуешь ради меня. Если с тобой что то случится… — я замолкаю на мгновение, сглатываю, чувствуя, как внутри всё сжимается от одной мысли. — Если с тобой что то случится, я разнесу этот город по кирпичикам. До последнего камня. И пусть Шакал, его шайка и весь «Олимп» молятся, чтобы я не добрался до них первым.

Я не выдерживаю. Наклоняюсь и целую её — не жёстко, не властно, как раньше, а медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могу сказать словами. Губы касаются её губ — мягко, почти невесомо сначала, будто проверяя, пробуя на вкус этот момент. Но уже в следующее мгновение всё меняется. Она отвечает сразу, без колебаний, её руки обвивают мою шею, притягивают ближе, пальцы путаются в моих волосах, чуть сжимают у корней — не больно, но ощутимо, с намёком на власть. Этот жест будит во мне что то первобытное, дикое. Я рывком прижимаю её к себе — так, что между нами не остаётся ни миллиметра свободного пространства. Чувствую, как её грудь прижимается к моей, как учащается её дыхание, как оно смешивается с моим, превращаясь в единый ритм — быстрый, сбивчивый, горячечный.

Её губы податливы, но в то же время требовательны. Она целует в ответ с такой страстью, что голова идёт кругом. Язык скользит вдоль контура моих губ, потом проникает глубже — дерзко, уверенно, будто она не просит разрешения, а берёт то, что считает своим. И я позволяю. Потому что она имеет право. Потому что только она может так — заставить меня потерять контроль и одновременно почувствовать себя сильнее, чем когда либо. Мои руки скользят вдоль её спины — сначала медленно, почти ласково, потом всё смелее, увереннее. Пальцы цепляются за край футболки, чуть задирают её, касаются обнажённой кожи чуть выше пояса. Лиза вздрагивает, тихо стонет мне в губы — звук выходит приглушённым, хриплым, и от него по телу пробегает волна жара. Она выгибается навстречу, прижимаясь ещё теснее, и я чувствую, как внутри всё сжимается от желания — острого, почти болезненного.

«Чёрт, — проносится в голове. — Она сводит меня с ума. И самое страшное — она знает это. Знает, что может заставить меня сделать что угодно одним взглядом, одним прикосновением».

Я чуть отстраняюсь, только чтобы посмотреть ей в глаза, рассмотреть её — каждую черту, каждый отблеск в зрачках, каждую дрожь ресниц. В свете городских огней её кожа кажется отливающей бронзой, а губы — влажными, чуть припухшими от поцелуя, с размазанным контуром помады. Они всё ещё подрагивают, будто продолжают шептать что то, чего я пока не расслышал. Её волосы рассыпались по плечам, выбившиеся пряди прилипли к влажным вискам. Дыхание сбивчивое, частое — грудь вздымается под тонкой тканью футболки, очерчивая контуры, от которых внутри всё сжимается. Она не отводит взгляда. Наоборот — смотрит прямо, дерзко, но в глубине зрачков — что то новое. Что то мягкое. Что то, что принадлежит только мне.

«Только мне, — проносится в голове, и от этой мысли кровь закипает сильнее. — Никто больше не видел её такой. Никто не чувствовал, как она дрожит в моих руках. Никто не слышал этих стонов, не ловил этого взгляда. Она — моя. И пусть кто то попробует сказать иначе». Я провожу большим пальцем по её нижней губе, стирая след помады. Она чуть прикусывает подушечку — не сильно, но ощутимо, с намёком на вызов. В груди рык нарастает, почти прорывается наружу.

- Ты играешь с огнём, детка, — хрипло шепчу я, и голос звучит ниже обычного, грубее, с хрипотцой, которую не скрыть. — Знаешь ведь, что я не умею останавливаться на полпути? Что если начал — иду до конца?
- А я и не прошу останавливаться, — отвечает она таким же низким, хриплым голосом, почти шёпотом, но в нём столько силы, столько вызова, что это ещё больше заводит. — Я прошу идти до конца. Вместе.

Я медленно веду ладонью вдоль её бока — вверх, к рёбрам, чуть задерживаюсь у края футболки, потом задираю её на сантиметр выше, касаясь обнажённой кожи. Лиза вздрагивает, тихо стонет, выгибается навстречу. Её пальцы сжимают мои плечи, ногти чуть впиваются в ткань футболки — слабый протест, который на самом деле лишь подстёгивает.

- Видишь? — шепчу я, чуть наклоняясь к её уху. Моё дыхание касается мочки, и я чувствую, как она замирает на мгновение. — Ты хотела знать, на что я способен? Так вот: я способен на всё. Для тебя. С тобой. И пусть весь мир сгорит синим пламенем — мне плевать. Пока ты рядом, пока ты моя. Пока твои губы шепчут моё имя, пока твои пальцы царапают мою спину, пока твоё сердце бьётся в такт с моим.
- Тогда покажи мне, — шепчет она прямо в губы, почти кусая их. — Покажи, Монако. Покажи, на что ты действительно способен. Не на словах. Не в обещаниях. А здесь. Сейчас. Докажи, что ты — тот самый. Тот, ради кого я рискнула всем. Тот, кто не сломается. Тот, кто возьмёт меня целиком.
- О, я покажу, детка, — цежу сквозь зубы, сжимая её талию так, что она тихо ахает. — Клянусь, ты запомнишь эту ночь навсегда. Запомнишь, как я касался тебя, как шептал твоё имя, как заставлял дрожать от одного взгляда. Запомнишь, что значит быть моей.

Я резко отстраняюсь, но лишь на мгновение — чтобы схватить край её футболки обеими руками. Взгляд не отрывается от её глаз: в них — не страх, а чистый, необузданный азарт. Она знает, что будет дальше. И хочет этого. Хочет именно так. Тонкий чёрный бюстгальтер подчёркивает изгибы — аппетитные, манящие...Её животик мягкий, чуть заметный, с лёгкой выпуклостью — не дряблый, нет, а живой, настоящий. Кожа на нём гладкая, чуть блестит в тусклом свете приборной панели, будто припудрена мельчайшей россыпью пота. Хочется провести ладонью по этой линии, спуститься ниже, к поясу ее юбки. Грудь — налитая, чуть обвисшая от природы, но оттого ещё более желанная: тяжёлая, настоящая, не искусственная. Бюстгальтер едва сдерживает её, подчёркивает округлости, создаёт соблазнительную ложбинку. Под тканью проступают контуры сосков — они затвердели, выдавая её возбуждение, несмотря на всю её показную дерзость. Пальцы сжимаются в кулаки, будто она пытается удержаться — но не от того, чтобы оттолкнуть, а от того, чтобы не броситься ко мне самой.

«Да, — проносится в голове. — Ей нравится. Нравится, когда я беру то, что хочу. Нравится чувствовать мою власть. И я дам ей это. Всё. До последней капли». Резким движением разворачиваю её лицом к окну, прижимаю грудью к прохладному стеклу двери. Она охает, но не сопротивляется — только выгибается, подставляется под мои прикосновения. Ладонь скользит по её боку, вверх, к груди. Сжимаю — не нежно, а с нажимом, чувствуя вес, тепло, дрожь её тела. Второй рукой обхватываю за живот, притягиваю ближе к себе, так, что она чувствует, насколько я возбуждён.

- Видишь? — шепчу ей на ухо, чуть прикусив мочку. — Ты уже моя. Вся. От макушки до кончиков пальцев. И ты это знаешь.

Лиза запрокидывает голову, прислоняется затылком к моему плечу. Её дыхание участилось, на шее пульсирует жилка — так сильно, что хочется провести по ней языком, оставить след.

- Да… — выдыхает она, и в этом слове — признание. — Твоя. Но только если сможешь удержать.

«Удержать? — мелькает мысль. — О, я не просто удержу. Я привяжу. Так крепко, что ты забудешь всех остальных. И будешь помнить только меня — того, кто показал тебе настоящую страсть». Я разворачиваю её обратно к себе — резко, без предупреждения. Глаза в глаза. Губы почти соприкасаются.

Я медленно опускаюсь на корточки перед ней — нарочито медленно, давая ей почувствовать каждую секунду ожидания, ощутить тяжесть моего взгляда, скользящего по её телу сверху вниз. Лиза чуть задерживает дыхание, её пальцы непроизвольно сжимаются, а колени чуть дрожат — она знает, что будет дальше, и это знание заводит её ещё сильнее. Мои ладони проникают под подол её джинсовой юбки — пальцы цепляют ткань, чуть царапают кожу на бёдрах. Я чувствую, как она вздрагивает, как учащается её дыхание. В груди нарастает гулкий ритм — пульс, который уже не подчиняется разуму. Резким, властным движением я сдёргиваю юбку вниз, одним рывком стягиваю её до колен, потом до щиколоток. Она падает к её ногам, а Лиза делает инстинктивный шаг в сторону, чтобы освободиться от ткани. Но я не даю ей времени — хватаю за талию, резко толкаю к капоту машины.

Она ударяется спиной о холодный металл, но не успевает охнуть — я уже подхватываю её ноги, задираю их вверх и в стороны, фиксирую так, что её бёдра оказываются на уровне моего лица. Её туфли на высоком впиваются в мои плечи, но я не обращаю внимания. Всё, что имеет значение сейчас, — это она. Вся. Перед мной. «Чёрт, — проносится в голове. — Какая же она… Идеальная. Дикая. Моя». Я втягиваю воздух — глубоко, жадно. Запах её возбуждения ударяет в голову, как самый крепкий виски: сладкий, терпкий, животный. Он смешивается с ароматом её духов — имбиря и бергамота — и превращается во что то первобытное, неукротимое. Я вдыхаю ещё раз, потом ещё — медленно, смакуя, будто пробуя на вкус. Из груди вырывается низкий, хриплый рык — не голос, не слово, а чистый инстинкт. Я чувствую, как напрягаются мышцы, как кровь пульсирует в висках, как всё внутри сжимается от желания взять её прямо сейчас, здесь, без остатка.

- Ты пахнешь, как грех, детка, — хрипло шепчу я, проводя носом вдоль внутренней стороны бедра. — Как самый сладкий грех, за который не жалко попасть в ад.

Лиза стонет — громко, без стеснения, выгибается, пытаясь прижаться ближе. Её пальцы путаются в моих волосах, чуть оттягивают назад, но я не поддаюсь. Я держу её крепко, контролирую каждый её вздох, каждое движение.

Я задерживаю дыхание на мгновение — всего на долю секунды, — а потом резко наклоняюсь вперёд. Мои зубы впиваются в тонкую ткань колготок у самого края бедра. Один рывок — и нейлон поддаётся с тихим треском, расползается под натиском. Ещё один — и я разрываю их вдоль, обнажая кожу. Лиза вскрикивает — не от боли, а от неожиданности и острого всплеска возбуждения, её пальцы судорожно вцепляются в капот машины. Всё, что имеет значение, — это вид, открывшийся передо мной: мягкая, округлая линия бёдер, плавный изгиб, ведущий к самому сокровенному, и тонкая полоска чёрных трусиков, которая сейчас — единственная преграда. «Чёрт, — проносится в голове. — Какая же она… Идеальная. Как запретный плод, который я наконец сорву». Без предупреждения я резко сдвигаю полоску ткани в сторону — так резко, что Лиза снова вскрикивает, выгибается всем телом.

Не в силах больше сдерживаться, я впиваюсь в её промежность губами и языком — не нежно, не осторожно, а агрессивно, властно, с такой жаждой, будто провёл в пустыне неделю без воды и наконец нашёл оазис. Каждое движение — точное, напористое, безжалостное. Я беру то, что принадлежит мне по праву. То, чего я хотел с самого начала. Из груди вырывается низкий, хриплый рык — не голос, не слово, а чистый, первобытный инстинкт. Звук вибрирует на коже, отдаётся в ней, заставляя Лизу содрогнуться всем телом.

- Монако! — её крик разносится в ночи, громкий, несдержанный, сладкий. Он эхом отражается от стен ближайших зданий, растворяется в шуме ветра и гуле далёкого города. — О боже…

Я на мгновение отрываюсь, поднимаю глаза. Лиза запрокинула голову, её губы приоткрыты, волосы разметались по капоту, грудь часто вздымается. В глазах — не покорность, а дикий, необузданный восторг. Она не просто принимает — она требует большего.

- Нравится? — хрипло спрашиваю я, проводя языком вдоль внутренней стороны бедра. — Нравится, когда я беру тебя так? Без правил. Без ограничений. Без жалости.
- Да! — выдыхает она.. — Да, чёрт возьми, да! Сильнее… Ещё!
- О, я дам тебе сильнее, детка, — цежу сквозь зубы, снова склоняясь к ней. — Я дам тебе всё. До последней капли. До последнего крика. До последнего вздоха.

Мои руки сжимают её бёдра — сильно, до лёгких отметин, фиксируя в нужном положении. Я чувствую, как она дрожит под моими прикосновениями, как её тело отвечает на каждое движение, как напряжение нарастает, готово взорваться фейерверком ощущений.

- Смотри на меня, — приказываю я, чуть отстраняясь. — Смотри и запоминай. Потому что после этой ночи ты забудешь всех, кроме меня. Забудешь, как дышать без моих рук. Забудешь, как жить без моих губ.

Лиза медленно опускает ладонь к своей промежности — пальцы дрожат, дыхание сбивается, в глазах мелькает отчаянная жажда прикосновения. Она хочет усилить то напряжение, что уже скрутило её тело в тугой узел, хочет дать себе хоть каплю облегчения… Но не успевает. Я резко перехватываю её запястье — хватка железная, жёсткая, до лёгкой боли. Резко отвожу её руку в сторону, чуть откидываюсь назад, чтобы посмотреть ей в лицо. Её глаза расширены, губы приоткрыты, грудь часто вздымается — она на грани, она уже готова сорваться в пропасть удовольствия, но я не дам ей сделать это без моего разрешения.

Хищно ухмыляюсь, обнажая зубы в улыбке, больше похожей на оскал.

- Кто разрешил? — рычу я низким, грубым голосом, в котором нет ни капли мягкости. — Ты думаешь, я позволю тебе самой решать, когда кончить? Нет, детка. Правила устанавливаю я. И ты будешь следовать им.
- Монако… — шепчет она, и в этом звуке — мольба, протест и жажда одновременно.

Не дожидаясь ответа, не давая ей времени на размышления, я без всякой ласки, без предупреждений резко ввожу в её мокрую, покрасневшую промежность два пальца — до самого упора, глубоко, властно, так, что она резко выдыхает и крепко сжимает их своими мышцами. Её тело содрогается, спина выгибается дугой, ногти впиваются в капот машины, оставляя едва заметные царапины на металле. Дыхание Лизы сбивается — она дышит так, словно задыхается: короткие, прерывистые вдохи, хриплые выдохи, стоны, которые она пытается сдержать, но не может. Её бёдра чуть дёргаются навстречу моим пальцам, но я держу крепко, контролирую каждое движение. Мои пальцы начинают двигаться — резко, ритмично, без пощады. Я не даю ей привыкнуть, не даю передышки. Каждое движение — как удар тока, как приказ подчиниться.

- Скажи это, — требую я, чуть усиливая нажим. — Скажи, кто здесь главный. Кто заставляет тебя так гореть. Кто держит тебя на краю.

Лиза запрокидывает голову, её волосы рассыпаются по капоту, губы приоткрываются, и из груди вырывается стон — громкий, отчаянный, полный чистого, необузданного наслаждения.

- Ты… — выдыхает она, задыхаясь. — Ты… Монако…
- Громче, — приказываю я. — Чтобы весь этот чёртов город услышал. Чтобы каждый, кто посмеет подумать, что может встать между нами, знал: ты — моя. И ты признаёшь это вслух.

Она на мгновение замирает, смотрит мне в глаза — в них всё тот же вызов, но теперь он смешивается с чем то новым. С доверием. С желанием отдаться.

- Ты главный! — выкрикивает она, и голос дрожит, срывается, но звучит отчётливо, уверенно. — Только ты! Только ты заставляешь меня так гореть! Только ты держишь меня на краю!
- Вот теперь правильно, — цежу сквозь зубы, чуть замедляя движения, чтобы продлить её мучение. — Теперь ты говоришь то, что должна. Теперь ты понимаешь правила.

Мои пальцы продолжают двигаться — то резко, то почти лениво, то ускоряясь, то почти останавливаясь. Я играю с её телом, как с оружием: знаю, где нажать, где отпустить, где усилить давление. И она отвечает — всем существом, всем своим жаром, всем своим диким, необузданным желанием. «Да, — проносится в голове. — Теперь она знает. Знает, кто здесь хозяин. Знает, что без меня она — только половина. А вместе мы — сила, которую не остановить. Не сломать. Не запугать». Ветер треплет наши волосы, огни города мерцают внизу, но мы не видим ничего, кроме друг друга. Только жар кожи, только сбивчивое дыхание, только ритм, который я диктую. И который она принимает — полностью, без остатка.

- Теперь ты готова? — хрипло спрашиваю я, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг моих пальцев сильнее, как она дрожит на грани.
- Да, — шепчет она. — Да, Монако. Теперь я готова. Возьми меня. Всю.

Я резко отстраняюсь, но лишь на мгновение — чтобы помочь Лизе слезть с капота. Движения чёткие, уверенные, без лишней суеты. Одной рукой подхватываю её под талию, чуть приподнимаю, другой — расправляю свою кожаную куртку, небрежно брошенную рядом.

- На живот, — приказываю я низким, хриплым голосом, в котором нет места просьбам. — Грудью на капот. И не вздумай шевелиться без моего разрешения.

Лиза чуть дрожит, но подчиняется — плавно опускается на капот, упираясь в него грудью, выгибает спину, чуть приподнимает бёдра. Я расправляю куртку под ней — не из заботы, а чтобы подчеркнуть: это моё пространство, моё правило, мой порядок. Кожаная ткань чуть шуршит, ложится ровно, создавая контраст с её нежной кожей. Потом делаю шаг назад, оценивающе оглядываю её — медленно, жадно, смакуя каждый изгиб. Взгляд скользит вдоль линии спины, задерживается на плавных округлостях бёдер, на том, как напряжены мышцы под бархатистой кожей. «Чёрт, — проносится в голове. — Какая же она… Идеальная. Как трофей, который я наконец завоевал. Как оружие, которое я приручил. И теперь оно — только моё».

Резким движением я оттопыриваю её задницу — так, чтобы подчеркнуть линию, сделать позу ещё более откровенной, ещё более подчинённой. И, не сдерживаясь, отвешиваю звонкий шлепок по правой ягодице. Звук разносится в ночной тишине, резкий, хлесткий, почти музыкальный. Лиза вскрикивает — коротко, удивлённо, но в этом звуке нет боли. Только всплеск возбуждения, который заставляет её чуть прогнуться, ещё сильнее выгнуть спину. Кожа на ягодице мгновенно краснеет — алый след отпечатывается на бледной коже, яркий, дерзкий, как клеймо. Я любуюсь этим зрелищем — как краснеет кожа от моего прикосновения, как дрожат её бёдра, как сбивается дыхание. Провожу ладонью вдоль изгиба, чуть сжимаю, ощущая упругость мышц под пальцами.

- Нравится? — хрипло спрашиваю я, наклоняясь ближе, почти касаясь губами её уха. — Нравится, когда я ставлю на тебе свои метки? Когда показываю, кому ты принадлежишь?
- Да, — шепчет она, и голос дрожит, срывается. — Да, чёрт возьми, нравится…

Не дожидаясь ответа, я резко снимаю с неё остатки колготок — дёргаю вниз, рву в спешке, не заботясь о сохранности. Ткань трещит, сползает до щиколоток, потом падает на землю. Следом идут трусики — я просто сдвигаю их в сторону, потом рывком стягиваю, бросаю куда то в сторону. Туфли тоже летят прочь — одна падает с глухим стуком, вторая чуть звенит каблуком о асфальт. Теперь она полностью обнажена — передо мной, под открытым небом, на фоне мерцающих огней города. Её кожа кажется ещё более нежной, ещё более уязвимой без этих последних барьеров. Я провожу пальцами вдоль позвоночника — медленно, почти ласково, но в этом прикосновении нет нежности. Только власть. Сжимаю её упругую задницу — сильно, властно, до лёгкого вскрика. Пальцы впиваются в кожу, ощущают её тепло, её податливость. Потом чуть раздвигаю бёдра шире — так, чтобы открыть вид на самое сокровенное, чтобы показать, насколько она сейчас беззащитна. И в то же время — насколько сильна в своей откровенности.

 Возбуждение бьёт в виски, пульсирует в висках, накатывает волнами — ещё мгновение, и оно взорвёт мне голову, разорвёт на части. Но я не могу остановиться. Не хочу. Эта сладость слишком хороша, чтобы отказать себе в ней. Я отвешиваю ещё один звонкий шлепок — резкий, хлесткий, от которого её тело вздрагивает, а кожа на ягодице мгновенно краснеет, будто вспыхивает алым пламенем. Лиза вскрикивает — коротко, прерывисто, но тут же выгибается сильнее, подставляя бёдра под следующий удар.

- Ещё? — хрипло спрашиваю я, и в голосе звучит откровенный вызов. — Хочешь ещё, детка? Как скажешь...

Она не отвечает словами — только кивает, чуть поворачивая голову, бросая на меня взгляд через плечо. В глазах — не покорность, а чистый, необузданный азарт. Желание. Жажда. Я усмехаюсь — коротко, хищно. Второй шлепок звучит ещё звонче, ещё резче. Её ягодицы игриво подрагивают от удара, а покрасневшая кожа становится ещё ярче, ещё соблазнительнее. Третий — ещё сильнее, почти до лёгкого вскрика. С каждым ударом её дыхание сбивается, становится прерывистее, а бёдра чуть дрожат, но она не отстраняется. Наоборот — выгибается ещё сильнее, предлагая себя без остатка. Её запах сводит меня с ума — терпкий, сладкий, животный. Запах похоти, возбуждения, желания, которое она больше не скрывает. Он ударяет в нос, как самый крепкий виски, затуманивает разум, заставляет кровь кипеть в жилах. Я втягиваю воздух — глубоко, жадно, смакуя этот аромат, будто он может напитать меня силой, дать ещё больше власти над ней, над миром.

Не в силах больше сдерживаться, я снова опускаюсь на корточки позади неё. Пальцы дрожат — не от слабости, а от напряжения, от дикой жажды прикоснуться, взять, почувствовать. Двумя пальцами я осторожно, но уверенно раздвигаю складки её мокрой вульвы — медленно, нарочито, давая ей ощутить каждое мгновение. Жар буквально обжигает подушечки пальцев — такой сильный, такой живой, что я невольно шиплю сквозь зубы. Кожа под пальцами влажная, нежная, пульсирующая. Я провожу вдоль всей линии — легко, почти невесомо, но этого достаточно, чтобы Лиза резко выдохнула, чуть прогнулась, вцепилась пальцами в капот...

У меня окончательно срывает крышу — будто какая то плотина внутри лопается, и волна первобытного желания захлестывает с головой. Разум отключается, остаются только инстинкты, только жажда взять то, что принадлежит по праву. Резко встаю — движения резкие, порывистые, почти судорожные от напряжения. Одной рукой дёргаю ремень — пряжка звенит, металл бьётся о металл. Расстёгиваю ширинку рывком, почти рву ткань, спускаю джинсы вместе с бельём до колен. «Зверь» вырывается на свободу — твёрдый, горячий, пульсирующий от каждого удара сердца. Я на мгновение сжимаю его в кулаке — коротко, властно, будто напоминая себе: сейчас я не просто мужчина. Я — хищник. Хозяин положения. И она это знает. Чувствует. Ждёт.

Не тратя ни секунды, хватаю Лизу за бёдра — пальцы впиваются в покрасневшую кожу, оставляя лёгкие следы. Пристраиваюсь к её входу, чувствую, как она влажная, горячая, готовая принять меня целиком. И вхожу одним резким, мощным толчком — до упора, до самого основания, без предупреждения, без нежности. Движение такое сильное, что её тело чуть сдвигается вперёд, но я удерживаю её за бёдра, фиксирую на месте, не давая отстраниться. Лиза срывается — её голос, до этого тихий, прерывистый, сладкий, превращается в мощный, животный крик. Крик покладистой самки, признающей власть самца, отдающейся без остатка. Звук разносится в ночной тишине, отражается от стен ближайших зданий, растворяется в шуме города — но для нас сейчас существует только он. Только этот момент. Я замираю на мгновение — всего на долю секунды, чтобы ощутить её полностью. Как она сжимает меня изнутри, как пульсирует вокруг моего члена, как её мышцы пытаются удержать, не отпустить. Жар такой сильный, что кажется, будто кожа вот вот загорится.

Меня словно ударило током на 220 вольт. Электрический разряд пронёсся по всему телу, от кончиков пальцев до макушки, заставил мышцы судорожно сократиться, а в висках застучало так, будто сердце решило вырваться наружу. Она обняла меня своей сладкой вульвой так крепко — пульсирующими мышцами сжала, словно хотела удержать внутри навсегда. Жар обжёг, проник в каждую клетку, взорвался в сознании ослепительной вспышкой. На мгновение мир перестал существовать: остались только мы, только этот момент, только её тело, жадно принимающее меня. Я замираю на секунду — всего на долю мгновения, чтобы прочувствовать всё до последней капли: как она пульсирует вокруг меня, как её мышцы то сжимаются, то чуть расслабляются, будто играют со мной, дразнят, провоцируют. Её внутренняя дрожь передаётся мне, запускает цепную реакцию — возбуждение бьёт в виски, пульсирует в висках, накатывает волнами. Ещё мгновение — и оно взорвёт мне голову, разорвёт на части. Но я не могу остановиться. Не хочу. Эта сладость слишком хороша, чтобы отказать себе в ней.

Движения становятся ещё резче, ещё мощнее. Я чувствую, как напряжение нарастает внутри, как оно скручивается в тугой узел, готовый взорваться в любой момент. Её стоны учащаются, прерываются судорожными вздохами, она начинает дрожать, выгибаться навстречу каждому толчку, полностью отдаваясь ритму, который я диктую. Под этими резкими, грубыми толчками во мне просыпается настоящее животное желание — первобытное, необузданное, безжалостное. Оно рвётся наружу, сметая последние остатки контроля, превращая меня не просто в мужчину, а в самца, хищника, завоевателя.

Я наклоняюсь над Лизой, прижимаюсь грудью к её спине, ощущаю, как дрожит её тело под моими руками, как сбивается дыхание, как пульсирует вена на шее. Запах её возбужденного, влажного тела ударяет в нос ещё сильнее — терпкий, сладкий, животный. Он затуманивает разум, заставляет инстинкты взять верх над последними каплями рассудком. Без предупреждения я грубо кусаю её за загривок — не до боли, но ощутимо, властно, так, чтобы она почувствовала: я заявляю на неё права. Как самец помечает свою самку. Как хищник показывает добычу всему миру.

Лиза вскрикивает — коротко, пронзительно, но не от боли. От восторга. От осознания, кто сейчас над ней. Её тело реагирует мгновенно: мышцы сжимаются вокруг меня ещё крепче, бёдра дрожат, дыхание срывается на прерывистые стоны. Толчки становятся ещё резче, ещё мощнее — я врываюсь в неё с такой силой, что её тело чуть сдвигается вперёд, но я удерживаю её за бёдра, фиксирую в нужной позе. Каждый удар отдаётся глухим звуком плоти о плоть, смешивается с её стонами, с моим хриплым дыханием, с тихими рычащими звуками, которые вырываются из груди помимо воли. Мои губы снова находят её шею — я целую, кусаю, чуть посасываю кожу, оставляя красные метки, свои знаки. Пальцы впиваются в её бока, скользят вдоль изгибов, сжимают ягодицы, чуть оттягивают назад, чтобы войти ещё глубже, ещё жёстче.

Я резко переворачивает Лизу на спину — одним мощным движением, без предупреждения. Её тело скользит по кожаной куртке на капоте, волосы разметались, грудь часто вздымается. На секунду я замираю, заворожённый открывшимся зрелищем. Лицо Лизы — как картина чистого, неприкрытого экстаза. Щёки раскраснелись до алого, будто кто то провёл по ним кистью с яркой краской, кожа блестит от лёгкой испарины, подчёркивая её естественную красоту. Глаза — полуприкрытые, но в них пляшет тот самый огонь, который я разжёг: похотливый, восторженный, почти безумный от удовольствия. Брови чуть изогнуты над этими глазами, придавая лицу выражение одновременно невинное и развратное.

Губы — чуть приоткрыты, влажные, подрагивают с каждым быстрым, прерывистым вдохом. Дыхание неровное, судорожное — как у милой суки в течку, которая жаждет только одного: чтобы её взяли ещё раз, ещё сильнее, ещё глубже. Каждая черта её лица сейчас кричит о наслаждении, о том, что она полностью отдалась моменту, полностью подчинилась тому, что происходит между нами. Не теряя ни секунды, я подтягиваю её за бёдра ближе к себе — резко, властно, так, чтобы она почувствовала мою силу, мою власть. Пальцы впиваются в нежную кожу, чуть сжимают, оставляя лёгкие следы.

И я вхожу в неё — одним резким, мощным толчком, до упора, до самого основания. От каждого последующего толчка её губы изгибаются в счастливо похотливой улыбочке — не широкой, не демонстративной, а какой то интимной, только для меня. Как будто она знает какой то секрет, который делает её счастливее всех на свете. В уголках глаз собираются крошечные морщинки удовольствия, а ресницы чуть подрагивают, когда я вхожу особенно глубоко. Я наклоняюсь над ней, кладу ладонь на её щёку — грубо, но с какой то странной, звериной нежностью. Большим палец провожу по её влажным губам, чуть надавливаю, заставляя их разомкнуться ещё шире. Лиза реагирует мгновенно — игриво, дерзко. Она чуть прикусывает кончик моего пальца, потом мягко целует его, проводит языком вдоль фаланги, будто дразнит. В глазах — вызов, но теперь он смешан с чем то новым: с доверием, с желанием угодить, с жаждой продолжения.

- Да, — шепчет она, и голос дрожит, срывается на стон. — Да, Монако… Так хорошо… Ещё…
- Как скажешь, детка, — целую нежно ее губы. — Всё, что захочешь.

Движения становятся ещё резче, ещё мощнее. Я диктую ритм — жёсткий, неумолимый, такой, какой нужен мне. Каждый толчок отдаётся в ней дрожью, каждый звук — стоном, каждый вздох — мольбой о продолжении. Её руки поднимаются, цепляются за мои плечи, ногти чуть царапают кожу, но я не обращаю внимания. Всё, что имеет значение сейчас, — это её лицо. Её глаза. Её улыбка. И вдруг я замечаю — на ресницах Лизы блестят слёзы. Не слёзы боли или отчаяния, а что то другое: глубокое, искреннее, почти первобытное. Они скатываются по раскрасневшимся щекам, оставляя влажные дорожки, и это зрелище на мгновение сбивает меня с ритма. Я замираю — всего на долю секунды, но этого хватает, чтобы осознать: что то изменилось. Что то прорвалось сквозь нашу игру в власть и подчинение.

Склоняюсь к её лицу — близко, почти касаясь губами её губ. Наши дыхания смешиваются, её слёзы попадают мне на кожу, и от этого внутри что то щёлкает, взрывается, как детонатор в груди. Лиза крепко сжимает мои волосы на затылке — не нежно, а властно, почти грубо, будто хочет удержать меня здесь, в этом моменте, навсегда. Её пальцы вплетаются в пряди, чуть оттягивают назад, заставляя посмотреть ей в глаза.

- Монако… — шепчет она, и голос дрожит, прерывается на каждом слове, но звучит так твёрдо, так искренне. — Я… я люблю тебя. По настоящему. Без игр. Без масок. Просто… люблю. - Она делает судорожный вдох, сглатывает, а потом продолжает — ещё громче, ещё увереннее...- Я буду верна тебе. Предана. Навсегда. Что бы ни случилось. Кто бы ни встал между нами. Ты — мой. Только мой. И я — твоя. Полностью. Без остатка.

Каждое слово ударяет в меня, как пуля. Мозг взрывается окончательно — не от возбуждения, а от чего то большего. От осознания, что эта женщина, такая дикая, такая дерзкая, такая моя, говорит это не из страха, не из желания угодить. А потому что чувствует. По настоящему. «Чёрт… — проносится в голове. — Это не входит в правила. Это… слишком. Слишком сильно. Слишком глубоко». Но вместо того, чтобы отстраниться, я делаю обратное. Прижимаюсь лбом к её лбу, чувствую, как её дыхание смешивается с моим, как её пальцы всё ещё сжимают мои волосы.

- Ты понимаешь, что только что подписала себе приговор? — хрипло шепчу я, и в голосе звучит не угроза, а предупреждение. — Если сказала это — обратного пути нет. Ты действительно станешь моей. Насовсем. Без вариантов. Без пощады. Без компромиссов.
- Да, — твёрдо отвечает она. — Именно это я и имела в виду. Насовсем. Без вариантов. Без компромиссов. Я выбираю тебя. Всегда выбирала. И буду выбирать снова и снова.

Её губы изгибаются в слабой, но победной улыбке. Она чуть приподнимает голову, касается моих губ — не нежно, а требовательно, почти агрессивно, будто ставит печать на свои слова. Я рычу — низко, хрипло, почти животно. Внутри всё сжимается, взрывается, переворачивается. Это уже не просто страсть. Не просто игра. Это что то большее. Что то, что я не планировал, но теперь не могу — и не хочу — остановить.

- Хорошо, — цежу сквозь зубы, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза. — Ты сама это выбрала. Сама подписала контракт. И теперь я возьму тебя не только телом. Я возьму твою душу. Твою верность. Твою преданность. Всё, что ты предложила. И дам взамен то, что даю единицам: защиту. Власть. Силу. Ты будешь моей королевой. Но помни: моя королева подчиняется моим правилам.
- Я готова, — шепчет она. — Ко всему. К любым правилам. Лишь бы быть с тобой.
- Тогда держи своё слово, детка, — рычу я, снова начиная двигаться — резко, мощно, но теперь с каким то новым смыслом. — Потому что я тоже его держу. Ты — моя. Навсегда. И пусть весь мир это услышит.

Толчки становятся ещё яростнее, ещё неудержимее. Ритм уже не просто жёсткий — он бешеный, неукротимый, как шторм, как взрыв, как сама стихия. Я чувствую, как напряжение внутри скручивается в тугой узел, готовый вот вот лопнуть, разорваться на части, выплеснуться наружу. И в последний момент я делаю особенно сильный, глубокий толчок — до упора, до самого основания, так, что Лиза вскрикивает. На секунду замираю, наслаждаясь этим звуком: её дикий, необузданный крик разрывает ночную тишину. Только этот момент. Только её голос, полный чистого, первобытного восторга. Она вся дрожит — мелко, судорожно, мышцы сжимаются вокруг меня так крепко, будто хотят удержать внутри навсегда. Её тело принимает моё семя — жадно, без остатка, как будто это не просто физический акт, а какой то древний ритуал, печать, скрепляющая наш союз.

Я смотрю на её лицо — и не могу оторвать взгляда. Восторженно, почти блаженно: щёки раскраснелись до алого, кожа блестит от испарины, на ресницах ещё дрожат слёзы, но теперь они кажутся частью этого экстаза. Губы приоткрыты, подрагивают, дыхание сбито до коротких, прерывистых вздохов. Брови чуть изогнуты, а глаза — полуприкрытые, но в них пляшет тот самый огонь, который я разжёг и который теперь горит в нас обоих. В уголках губ — слабая, но победная улыбка. «Чёрт… — проносится в голове. — Какая же она… Настоящая. Дикая. Моя. Не игрушка. Не трофей. А равная. Та, кто может сломать меня так же легко, как я её. Но не сломает. Потому что выбрала меня. Потому что хочет быть моей». Лиза чуть поворачивает голову, ловит мой взгляд. В её глазах — не покорность. В них — триумф. Она улыбается шире, чуть приподнимает подбородок, будто говоря: «Да, я такая. И ты это признал». Её пальцы, до этого вцепившиеся в мои плечи, чуть расслабляются. Одна рука скользит вверх, к затылку, снова сжимает волосы — не грубо, а как то по новому: уверенно, но с намёком на ласку.

- Я знала, — шепчет она, и голос дрожит, но звучит твёрдо. — Знала, что ты не просто возьмёшь. Что ты примешь. Что ты позволишь мне быть рядом. Не под ногами. Не за спиной. А рядом. Как равную.
- Да, детка. Рядом. Но помни: рядом со мной — это значит идти по краю. Это значит быть готовой ко всему. К опасности. К власти. К крови, если понадобится. Ты готова к этому? Готова быть со мной — не просто в постели, а везде? На улицах. В делах. В жизни?

Лиза не отвечает сразу. Она смотрит мне в глаза — прямо, без страха, без колебаний. Потом кивает — коротко, решительно...

- Готова, — говорит она. — Ко всему. К любой тьме. К любому свету.
- Хорошо, — говорю я, проводя ладонью вдоль её щеки. — Тогда запомни: ты — моя королева. Но моя королева знает правила. Моя королева идёт со мной до конца. И пусть каждый, кто посмеет встать на нашем пути, знает: мы — одно целое. Два хищника. Две стихии. Два огня, которые сожгут всё, что встанет между нами.

Ветер свистит в ушах, огни города мерцают внизу, но мы не видим ничего, кроме друг друга. Только жар кожи, только сбивчивое дыхание, только ритм, который мы создали вместе — дикий, неукротимый, опасный...