ДНК Страсти. Одержимость. Глава 8

Я стою неподалёку от машины, медленно курю, глядя на ночной город. Сигарета тлеет между пальцами, дым вьётся в прохладном воздухе, смешиваясь с остатками запаха её кожи, её возбуждения — он всё ещё витает вокруг, будто не хочет отпускать. Огни города мерцают внизу — красные, синие, жёлтые точки, хаотичный узор, который когда то казался мне важным. Теперь всё это — просто фон. Размытая картинка, лишённая смысла по сравнению с тем, что произошло двадцать минут назад. В голове — дерзкие, победные мысли. «Да, — проносится в сознании, — вот так. Никто и никогда не возьмёт то, что принадлежит мне. Никто не встанет между мной и тем, что я выбрал. Она — моя. Полностью. Без остатка. И она это признала. Не на словах — на деле. В каждом стоне, в каждом взгляде, в каждой дрожи её тела».

Я затягиваюсь глубже, выпускаю дым через ноздри, чуть усмехаюсь. В груди — чувство триумфа, но не пустого, показного, а глубокого, основательного. Это не просто победа в постели. Это — завоевание души. Это — договор, скреплённый не чернилами, а страстью, потом, дыханием, криками, которые ещё звучат в ушах. «Она могла бы играть, — думаю я, — могла бы притворяться, могла бы держать дистанцию. Но не стала. Выбрала честность. Выбрала меня. И теперь она знает: я не отпущу. Никогда. А кто попробует забрать — узнает, на что способен Монако, когда трогают его собственность». Краем глаза замечаю движение — и замираю на мгновение, заворожённый новым зрелищем. Лиза.

Она накинула на плечи мою куртку — ту самую, что раньше лежала на капоте. Укуталась в неё, буквально завернулась, как в кокон, оставив торс голым. Кожаная ткань тяжёлая, грубоватая, явно не женская — и оттого ещё более соблазнительно смотрится на её соблазнительной фигуре. Куртка почти доходит до бёдер, но края чуть расходятся, обнажая живот, подчёркивая линию мягкой талии. Её вид — растрепанный, дикий, настоящий. Волосы разметались по плечам и спине, спутались, выбились из причёски, завились у висков. Пряди прилипли к влажному лбу, упали на глаза, но она не спешит их убирать — ей всё равно. В этом небрежном беспорядке есть своя красота, своя сила. Губы — распухшие, покрасневшие от страстных поцелуев, от моих зубов, от жадных прикосновений. Чуть приоткрыты, будто она всё ещё ловит воздух после того, что было. Кожа — бледная, но на щеках горит румянец, а на шее и плечах видны лёгкие следы — мои метки, напоминания о том, кто здесь главный.

Она натягивает трусики — медленно, чуть приподнимая бёдра, потом — джинсовую юбку. Та сидит чуть выше колена, подчёркивает стройность ног. Лиза аккуратно садится на капот, чуть откидывается назад, опирается на руки. В ней — уверенность женщины, которая знает, что она только что победила. Не в борьбе, а в союзе. Я наблюдаю за ней, не скрывая восхищения. Сигарета почти догорела, но я не замечаю этого. Всё внимание — на неё. «Чёрт… — проносится в голове. — Какая же она… Настоящая. Не куколка. Не фальшивка. А женщина. Дикая. Страстная. Моя. Даже сейчас, растрепанная, укутанная в мою куртку, она выглядит так, что перехватывает дыхание. Так, что хочется подойти, сдёрнуть эту юбку обратно и начать всё сначала. Прямо здесь. Прямо сейчас. Под этими огнями, под этим небом, где только мы и наша страсть».

- Ну и вид у тебя, детка, — говорю низким, хриплым голосом. — Как после битвы. И ты её выиграла.
- А разве не ты её начал? — отвечает она тихо, чуть хрипловато. Лиза поворачивается ко мне, ловит мой взгляд. Улыбается — чуть устало, но победно. В глазах — тот самый огонь, который я разжёг. Тот самый, что теперь горит в нас обоих.
- Я начал, — подтверждаю. — А мы закончили вместе. И запомни: так будет всегда. Ты — моя слабость. И моя сила. Моя слабость — потому что я хочу тебя каждую секунду. Моя сила — потому что ты выбрала меня. И теперь весь мир узнает: если ты тронешь её — ты тронешь меня.

Лиза аккуратно берёт мою крепкую руку своими ладонями — нежно, но в то же время уверенно, без тени робости. Её пальцы чуть дрожат, но хватка твёрдая. Она подносит к губам сигарету, которую я держу, и затягивается — глубоко, медленно, с каким то новым, почти дерзким удовольствием. Дым выходит из её рта тонкой струйкой, вьётся в ночном воздухе, а она на мгновение прикрывает глаза, будто смакует не просто никотин, а саму идею свободы. Потом она склоняет голову набок — волосы падают на плечо, открывая шею с моими метками, — и нежно улыбается мне. Нежность, смешанная с дерзостью.

- А что, если плюнуть на Олимп? — произносит она тихо, но твёрдо. Голос чуть хрипловат после всего, что было, но звучит уверенно, почти властно. — Что, если нам создать свой криминальный «Олимп»? Свой мир. Свои правила. Где будем только мы — ты и я. Где не нужно оглядываться на старых королей. Где власть — не титул, а сила. Где верность — не долг, а выбор.

Я замираю на мгновение — не от удивления, а от восхищения. Чёрт, какая же она… Не просто красивая. Не просто страстная. А умная. Дерзкая. Та, кто видит дальше, чем просто ночь, страсть, адреналин. Та, кто готов идти до конца. «Своё царство, — проносится в голове. — Своя империя. Где она — королева. А я — её король. И пусть все, кто считает себя выше, посмотрят вниз — потому что мы поднимемся выше их. Выше их правил. Выше их страха». Я чуть прищуриваюсь, затягиваюсь сам, потом медленно выпускаю дым в сторону. В груди что то щёлкает — не просто согласие, а восторг от идеи, которая, оказывается, уже давно жила где то в глубине.

- Свой Олимп, значит? — переспрашиваю я низким, хриплым голосом. — Неплохо, детка. Очень неплохо. Ты понимаешь, о чём говоришь? Это не просто слова. Это война. Открытая. Без правил. Без пощады. Мы не просто бросим вызов — мы сметём тех, кто стоит наверху. Растопчем их амбиции. Разрушим их схемы. И построим свои.
- Да, — говорит она. — Война. Но мы будем не просто воевать. Мы будем править. Ты — силой. Я — хитростью.

Я смеюсь — низко, хрипло, почти угрожающе. Но в этом смехе нет злобы. В нём — восторг. Признание. И что то отдалённо напоминающее гордость.

- Ты уверена, что готова к этому? — спрашиваю я, чуть наклоняясь к ней. — Потому что обратного пути не будет. Мы переступим черту. Сегодня — слова. Завтра — действия. Послезавтра — кровь. Ты готова идти до конца? Готова делить со мной не только постель, но и войну? Готова быть не просто женщиной рядом с Монако, а его союзницей?
- Я уже пошла, — отвечает она. — Когда выбрала тебя. Когда сказала «да» не только телу, но и душе. Когда поняла, что хочу не просто быть рядом — а строить с тобой. И я готова. К любой тьме. К любому свету. Лишь бы с тобой. - Лиза хрипло смеётся — звук короткий, чуть дрожащий, но в нём слышится горечь, которую она, кажется, долго прятала. - Ты действительно меня не помнишь? — спрашивает она, и в голосе — не упрёк, а какая то усталая, почти обречённая уверенность.
- Не помню, — признаюсь я, чуть хмурясь. — Что было? - Я виновато пожимаю плечами. В голове — пустота. Что то мелькает на краю сознания, какой то отголосок, но не могу ухватить.

И тут картинка вспыхивает в памяти — яркая, резкая, будто кто то швырнул в лицо старую фотографию. Два года назад. «Олимп» — тогда ещё не просто место, а символ, вершина, куда рвались все, кто хотел власти, денег, уважения. Я старался держаться в стороне от конфликтов — отец не одобрял разборок, не хотел, чтобы моё имя пачкалось в уличных драках. Но Шакал… Этот ублюдок всегда искал повод ткнуть носом в грязь. Ненавидел я его — всей душой, до скрежета зубовного. Он был как язва на теле города: грязный, скользкий, вечно лез туда, где его не звали. Тот день. Бар «Чёрный ворон» — дым, гул голосов, запах дешёвого виски и пота. Лампы мигали, отбрасывая неровные тени на стены, покрытые граффити и пятнами, происхождение которых лучше не выяснять. Я стоял у стойки, потягивал свой напиток, старался не обращать внимания на Шакала, который уже полчаса крутился рядом, бросал косые взгляды, отпускал колкие шуточки. Он ждал, когда я сорвусь. Ждал, когда дам повод.

- Что, курьер, боишься? — прошипел он, подходя ближе. Его дыхание несло вонь дешёвого табака и вчерашнего перепоя. — Или папаша запретил драться? Боится, что его мальчик запачкает ручки?

Я сжал стакан в руке так, что костяшки побелели, но промолчал. В висках стучало: «Не ведись. Не дай ему удовольствия». Внутри всё кипело — не просто злость, а холодная, расчётливая ненависть. Я знал, что если сейчас сорвусь, он получит то, чего хочет: повод прижать меня, выставить слабаком перед всей шоблой.

- Молчишь? — Шакал сделал ещё шаг, почти вплотную. Его мерзкая ухмылка растягивалась всё шире. — Правильно молчишь. Потому что сказать то нечего. Ты — ноль. Пустое место. Без папаши ты — никто.

Он нарочно задел плечом мой локоть, так что виски плеснуло через край стакана, капнуло на стойку. Я медленно поднял глаза — прямо в его мутные, с красными прожилками. В груди клокотало.

И вдруг — она. Лиза. Тогда ещё не та уверенная женщина, что сидит сейчас передо мной, а робкая девчонка с большими глазами, в потрёпанной розовой кожанке и с дрожащими руками. Она шагнула между нами — не смело, а как то испуганно, но решительно. Её плечи чуть подрагивали, но она не отступила.

- Хватит, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не надо.
- Проваливай, пока не… — Шакал скривился, сделал угрожающий шаг к ней. Его пальцы сжались в кулак.

Но Лиза не дрогнула. Подняла подбородок, посмотрела ему прямо в глаза. В этом взгляде было что то такое… не детское, не робкое. Что то, от чего даже Шакал на мгновение замер.

- Он не хочет драться, — повторила она. — И ты не должен. Это бессмысленно.

Она встала прямо перед ним, чуть ли не грудью закрывая меня. В её позе не было угрозы — только отчаянная решимость. Будто она готова была принять удар на себя, лишь бы остановить эту игру в «кто круче». Шакал замер на секунду, потом его лицо исказилось от ярости.

- Ты кто такая, чтобы мне указывать? — рявкнул он. — Шваль мелкая! Да пошёл ты, Монако, — бросил Шакал, отступая. В его глазах мелькнуло что то вроде удивления, потом раздражения. Он фыркнул, махнул рукой. — В следующий раз поговорим. И тогда ты ответишь за всё.

Он развернулся и ушёл, расталкивая толпу. Напряжение медленно отпускало, воздух снова стал дышать. Лиза робко повернулась ко мне, глаза — большие, испуганные...

- Всё в порядке? — спросила она тихо.

А я… Я тогда был другим. Гордым. Злым. Не привыкшим к заботе. Внутри всё бурлило — не от страха, а от унижения. Будто меня выставили слабым, нуждающимся в защите. Особенно — в её защите. Вместо благодарности грубо оттолкнул её плечом, буркнул что то вроде: Справился бы сам. Она вздрогнула, отступила на шаг, опустила глаза. В тот момент я не заметил, как дрогнули её губы, как в глазах мелькнула боль. Только сейчас, вспоминая это, я вижу всё с ужасающей ясностью: её пальцы, сжатые в кулаки, чтобы не показать, как ей обидно; лёгкую дрожь в плечах; то, как она сглотнула, будто пытаясь удержать слова, которые так и не сказала. Я просто развернулся и пошёл прочь, оставив её стоять там, одну, среди дыма и гула бара.

Сейчас, вспоминая это, я чувствую, как внутри что то сжимается. Чёрт… Как я мог? «Дурак, — думаю я, стискивая руль так, что пальцы ноют. — Какой же я был дурак. Она рискнула собой ради меня — а я отшвырнул её, как ненужную вещь». Боковым зрением ловлю её профиль — Лиза сидит рядом, смотрит вперёд, ветер треплет её волосы. Теперь она другая: уверенная, дерзкая, опасная. Та, кто может поставить на место любого, включая меня. И всё же… Где то там, в глубине, осталась та девчонка — та, что когда то впервые встала между мной и Шакалом. Лиза смотрит на меня — в глазах слёзы, но не слабые, а какие то сильные, обжигающие. Её голос срывается на нервный хрип, когда она начинает говорить...

- Ты просто не понимаешь, как давно я влюблена в тебя, — шепчет она. — Я мучаюсь два года. Два чёртовых года я наблюдаю за тобой, два года я искала в себе силы, чтобы просто подойти к тебе, заговорить с тобой…- Она делает судорожный вдох, сглатывает, но не отводит взгляда. - Каждый раз, когда ты проходил мимо меня, у меня замирало сердце. Я смотрела, как ты идёшь — уверенно, гордо, будто весь мир принадлежит тебе. А я… я была где то в стороне. Ты будто никогда не замечал меня. Даже тогда, в «Чёрном вороне». Я рискнула. Попыталась помочь. А ты… ты просто оттолкнул меня. Как будто я — ничто. - Её голос дрожит, срывается, но она продолжает, будто боится, что если остановится, то больше никогда не скажет этого. - Но я не злилась. Не могла. Потому что видела тебя. Настоящего. Видела, как ты держишься, как не даёшь слабину, как несёшь на себе груз, который другие даже не поймут. И я влюбилась. В твою силу. В твою гордость. В твою жестокость, которая на самом деле — защита. И я ждала. Ждала, пока ты увидишь меня. Пока ты поймёшь, что я — не просто кто то сбоку. Я — рядом. Я — с тобой. И я буду с тобой, даже если весь мир встанет против тебя. - Лиза чуть наклоняется вперёд. - Я знаю о тебе то, чего не знает никто, — говорит она тише, почти шёпотом. - Знаю, что ты ненавидишь несладкий кофе и пьёшь его чёрным, с шестью кубиками сахара — ровно шестью, не больше и не меньше. Знаю, что на завтрак ты всегда берёшь яичницу с беконом, поджаренную до хруста, и никогда не ешь тосты, если они не слегка подгорели по краям. Знаю, что в кармане у тебя всегда лежит старая зажигалка Zippo — не новая, не блестящая, а та, что поцарапана и потёрта. - Я замираю, не в силах пошевелиться. Откуда она это знает? Кто ей рассказал? Но она продолжает, и я понимаю — никто. Она следила. Наблюдала. Запоминала. - Ты не любишь шумные клубы, — говорит Лиза, чуть улыбаясь сквозь слёзы. — Предпочитаешь тихие бары, где можно сесть у окна и смотреть на улицу. Ты всегда выбираешь место спиной к стене — привычка, выработанная годами. Ты не носишь часы, но всегда знаешь, сколько времени. Ты хранишь старые фотографии в сейфе — те, где ты ещё мальчишка, с отцом, на рыбалке. - Она делает паузу, проводит рукой по волосам, и её голос становится ещё тише, ещё интимнее. - Я знаю, что когда ты нервничаешь, ты постукиваешь пальцами по любой поверхности — раз, два, три, потом пауза. Что ты не спишь больше четырёх часов подряд, потому что сны иногда становятся кошмарами. Что ты держишь в машине аптечку с набором для экстренной помощи — не потому что боишься, а потому что готовишься ко всему. Что ты ненавидишь ложь, но иногда лжёшь сам — только чтобы защитить тех, кто тебе дорог. Я знаю тебя, Монако, — произносит она твёрдо. — Лучше, чем кто либо другой. Я изучила тебя по кусочкам, по жестам, по взглядам, по тому, как ты хмуришь бровь, когда что то идёт не так, как ты сжимаешь челюсть, когда злишься, но держишь себя в руках. Я знаю, какой ты, когда смеёшься по настоящему — редко, коротко, но так искренне, что сердце замирает. Я знаю, как ты смотришь на мир — с вызовом, с презрением к слабым, с уважением к сильным. И я знаю, что под этой бронёй — человек, который умеет любить. Который может быть верным. Который может создать свой мир. И я хочу быть частью этого мира.

Внутри меня что то лопается. Не просто лёд, а целая стена, которую я строил годами. Я смотрю на неё — растрепанную, заплаканную, но такую сильную в своей искренности — и вдруг понимаю: она не просто знает обо мне. Она видит меня. Так, как никто и никогда. Медленно протягиваю руку, провожу большим пальцем вдоль её скулы. Она вздрагивает, но не отстраняется.

- Чёрт, Лиза… — хрипло выдыхаю я. — Как ты… Как ты всё это заметила?
- Потому что я люблю тебя, — просто говорит она. — И любовь заставляет видеть то, что другие пропускают.

Я сжимаю её ладонь в своей — крепко, почти до боли, но она не дёргается. А потом резко притягиваю её к себе. Так близко, что чувствую её прерывистое дыхание на своей шее, слышу, как часто бьётся её сердце — в такт моему. Обхватываю её плечи, прижимаю к груди, почти вдавливаю в себя, будто хочу впечатать её в свою кожу, в свои кости, в свою душу. Одной рукой начинаю медленно поглаживать её по волосам — спутанным, мягким, пахнущим каким то тонким цветочным ароматом, перебитым запахом сигарет и ночи. Движения сначала жёсткие, почти требовательные, потом — мягче, нежнее, почти ласкающие.

- Говори, — шепчу я ей на ухо низким, хриплым голосом. — Всё говори. До конца. Я хочу знать. Хочу знать, что что знаешь ты.
- Я знаю, что когда ты злишься по настоящему, ты не кричишь, — шепчет она. — Ты молчишь. Я видела, как ты смотрел на Шакала тогда, в «Чёрном вороне» — не как на врага, а как на пыль под ногами. Ты мог его сломать одним движением, но не стал — потому что он не стоил твоего удара. - Она чуть поворачивает голову, касается щекой моей груди, и продолжает, ещё тише - Я знаю, что ты ненавидишь, когда к тебе прикасаются без разрешения. Но со мной — позволяешь. Даже сейчас, вот так, когда я почти вжимаюсь в тебя. Ты думаешь, я не заметила, как ты чуть расслабил хватку, когда понял, что я не боюсь? - Её пальцы скользят вдоль моей руки, чуть царапают кожу ногтями. - Я знаю, что ты не спишь после кошмаров, — продолжает Лиза. — Встаёшь, куришь у окна, смотришь в темноту. И каждый раз, когда это происходит, я хочу подойти, обнять тебя сзади, прижаться всем телом. Но я боялась. Боялась, что ты оттолкнёшь меня снова.
- Лиза… — хриплю я, сжимая её ещё крепче.
- И я знаю, — она поднимает голову, смотрит мне прямо в глаза, — что под всей этой бронёй, под жестокостью, под цинизмом, под этой маской «короля улиц» — там бьётся сердце. Настоящее. Живое. И оно может любить. Может доверять. Может выбрать кого то не за выгоду, не за силу, а просто… за то, что этот кто то есть. И я хочу быть этим кем то. Хочу быть той, кому ты позволишь увидеть себя без масок. Хочу быть рядом, когда ты смеёшься по настоящему. Хочу быть рядом, когда тебе больно. Хочу быть рядом всегда.

Медленно наклоняюсь к ней, прижимаюсь лбом ко лбу.

- Хорошо, — говорю жёстко, но в голосе звучит что то новое, почти уязвимое. — Раз ты так хорошо меня знаешь, запомни ещё кое что. Теперь ты — часть моей жизни.

Я всё ещё держу её в объятиях — крепко, почти до синяков, но она не жалуется. Её дыхание смешивается с моим, её сердце бьётся так же часто, как и моё. Мы смотрим друг на друга — слишком близко, слишком откровенно, слишком по настоящему. И вдруг Лиза делает неожиданное. Быстрым, почти дерзким движением она выхватывает из моих пальцев остаток сигареты — тот самый, что я только что держал у губ. Её глаза вспыхивают озорным огнём, губы чуть растягиваются в улыбке — не робкой, а вызывающей, почти хищной. Она затягивается глубоко, до самого фильтра, наполняет рот густым дымом, а потом…Резко садится на мои бёдра — так, что я чуть не теряю равновесие. Её колени сжимают мои бока, юбка задирается выше, обнажая бёдра. Она обнимает меня за шею — крепко, властно, не оставляя шансов на отступление — и в ту же секунду страстно целует.

Дымок вырывается из её рта, заполняет пространство между нашими губами, а потом она резко выдыхает его прямо мне в рот. Горячий, терпкий, с привкусом табака и чего то ещё — её, Лизы, её страсти, её дерзости. Её язык касается моего — коротко, жадно, почти агрессивно, будто ставит печать на наши слова, на наш договор, на всё, что только что было сказано. Я на мгновение замираю — не от шока, а от восторга. Чёрт, какая же она… Непредсказуемая. Дикая.

- Ну ты даёшь, детка, — хрипло выдыхаю я, когда она чуть отстраняется, но не разрывает контакт. Её губы всё ещё в миллиметре от моих, глаза горят, щёки раскраснелись, волосы разметались по плечам. — Решила показать, кто тут главный?
- Просто напоминаю, — шепчет она мне в губы, — что я не просто «рядом». Я — с тобой. На равных. И если ты король улиц, то я — твоя королева. И я умею играть по твоим правилам. Даже лучше тебя.

Её бёдра чуть двигаются, потираясь о мои, и я чувствую, как внутри всё сжимается от новой волны желания. Не просто физического — нет. Это что то большее. Это вызов. Это союз. Это наша игра.

- О, ты играешь, — рычу я, чуть сжимая её талию, чуть оттягивая назад, чтобы посмотреть ей в глаза. — Но помни, детка: в моей игре побеждаю всегда я.
- Посмотрим, — шепчет Лиза и снова целует меня — на этот раз глубже, настойчивее.

Её руки скользят вдоль моей шеи, пальцы вплетаются в волосы на затылке, чуть оттягивают назад, заставляя чуть запрокинуть голову. Она диктует ритм — дерзкий, неумолимый, почти оскорбительный в своей наглости. Но мне это нравится. Слишком нравится. Я рычу — низко, хрипло, почти животно — и перехватываю инициативу. Одной рукой сжимаю её затылок, не давая отстраниться, второй — скольжу вдоль спины, чуть надавливаю на поясницу, прижимая ещё ближе, так, чтобы она почувствовала, насколько я возбуждён.

- Ты сама это начала, — цежу сквозь зубы, чуть отстраняясь, чтобы поймать её взгляд. — И теперь ты не остановишься. Потому что я не позволю. Ты хотела быть на равных? Получай. Теперь ты будешь чувствовать всё — каждую секунду, каждый толчок, каждый вздох. Ты будешь кричать моё имя так громко, чтобы весь этот чёртов город услышал, кому ты принадлежишь.
- Именно этого я и хотела, — шепчет она. — Чтобы ты наконец увидел меня.

Лиза встаёт — резко, уверенно, с той самой дерзостью, которую я только что почувствовал в её поцелуе. Её юбка чуть задирается на бедре, куртка сползает с плеча, обнажая кожу с моими метками, но она не поправляет её — нет, она нарочито оставляет так, будто говоря: «Смотри. Я — его. И я этим горжусь». Она отбрасывает окурок в сторону — тот шипит, затухая на асфальте, — и поворачивается ко мне. В глазах — не страх перед тем, что мы собираемся сделать, а азарт. Чистый, необузданный, почти безумный азарт.

- Поехали к Капитану, — говорит она твёрдо, чеканя каждое слово. — Я знаю, где он живёт. Мы поговорим с ним. Прямо сейчас.

Я чуть наклоняюсь к ней, сокращая расстояние между нами. Не успеваю ответить — она резко подаётся вперёд и коротко, жадно целует меня в губы. В этом поцелуе самое настоящее безумие.

- К Капитану? — переспрашиваю я низким, хриплым голосом, чуть отстраняясь, но тут же снова притягивая её к себе за талию. — Среди ночи? Ты в своём уме, детка?

Она усмехается, проводит кончиками пальцев вдоль моей челюсти, и снова — быстрый, обжигающий поцелуй, почти укус.

- Именно поэтому у нас есть шанс, — отвечает она. — Он не ожидает гостей так поздно. Не ждёт, что кто то посмеет заявиться к нему домой. Особенно — ты. Особенно после того, как ты столько лет «прогибался под Олимп», как они любят говорить. Мы возьмём его нахрапом, — продолжает она, чуть понижая голос, почти шёпотом, но в нём столько стальной уверенности, что внутри всё сжимается от восторга. — Пока он расслаблен. Пока он сидит и думает, что весь мир крутится вокруг него. Мы войдём — и скажем: всё. Игра изменилась. Теперь Олимп будет играть по правилам Монако.

Её рука скользит вдоль моей груди, пальцы чуть сжимают ткань футболки, и она снова целует меня — на этот раз глубже, настойчивее, будто хочет передать мне всю свою решимость, всю свою веру в то, что мы сможем это сделать.

- Ты понимаешь, что это война? — спрашиваю я жёстко, почти угрожающе, но не отстраняюсь. Наоборот, сжимаю её талию сильнее, чуть приподнимаю, заставляя встать на цыпочки. — Если мы пойдём к нему сейчас, обратного пути не будет. Он не простит такого нахальства. Он ответит. Жёстко. Быстро. Без компромиссов.
- Я знаю, — говорит она спокойно. — И я готова. Готова к любой грязи. К любой крови. К любой тьме. Лишь бы с тобой. Ты говорил, что я — твоя королева? Так позволь мне быть ею не только в постели. Позволь мне быть рядом, когда ты будешь брать то, что принадлежит тебе по праву.

Я смеюсь — низко, хрипло, почти угрожающе, но в этом смехе уже нет скепсиса. Только восторг. Я резко разворачиваю её, прижимаю спиной к себе, обхватываю за талию, чувствую, как она вздрагивает, но не сопротивляется.

- Ты действительно сумасшедшая, — говорю я, чуть наклоняясь к ней, касаясь губами мочки уха. — Но знаешь что? Мне это нравится.

Она оборачивается, смотрит на меня через плечо, улыбается — широко, победно, почти счастливо — и резко разворачивается, снова оказываясь лицом к лицу. Её ладони ложатся на мою грудь, пальцы чуть царапают кожу через ткань.

- Тогда поехали, — бросает она и делает шаг к машине. — Чем раньше начнём, тем раньше закончим. И чем неожиданнее наш визит, тем больше у нас шансов заставить его слушать.
- Поехали, — цежу сквозь зубы, чуть отстраняясь. — Но запомни: если что то пойдёт не так — ты сразу уходишь. Без споров. Без героизма. Ты — моя слабость. И я не позволю, чтобы с тобой что то случилось.
- Договорились, — кивает она. — Но только если ты тоже будешь осторожен. Потому что если с тобой что то случится… я не знаю, что сделаю. Но это будет очень, очень плохо для тех, кто виноват. - Ещё один поцелуй — короткий, но такой откровенный, что в груди всё горит. Она резко отстраняется и идёт к машине, покачивая бёдрами. - Ну что, король улиц, — бросает она с вызовом, оборачиваясь у открытой двери. — Вези меня к войне.
- Держись крепче, королева, — отвечаю я, отпуская её и садясь за руль. — Потому что сейчас мы покажем им всем, кто здесь главный.

Машина рванула с места, покидая пустырь — колёса визжат, резина дымится на асфальте, двигатель рычит, как хищник, готовый к прыжку. Я вдавливаю педаль газа до упора, и мы несемся вперёд, в ночь, навстречу тому, что должно случиться. Лиза смеётся — коротко, звонко, почти истерично, но в этом смехе столько азарта, что меня самого начинает трясти от возбуждения. По дороге решаем заехать в придорожный кафе магазинчик «У Вадика» — маленькое, обшарпанное заведение с неоновой вывеской, мигающей, как больной эпилепсией. Свет внутри тусклый, пахнет кофе, сигаретами и чем то прогорклым, но нам всё равно. Главное — привести себя в порядок перед встречей с Капитаном.

Лиза идёт в туалет первой. Я остаюсь у стойки, заказываю два стакана крепкого чёрного кофе — двойной порции, по шесть кубиков сахара. Пока жду, умываюсь над раковиной у входа: холодная вода бьёт в лицо, смывает остатки дыма, пота, ночи. Протираю шею, воротник футболки — надо выглядеть так, будто мы не только что сорвались с места в диком порыве, а готовились к этому годами.

Через пару минут выходит Лиза. Часть её образа собрать уже нереально: макияж размазан, волосы спутаны, юбка помята. Но она не теряется. Быстро смывает остатки туши и помады, собирает волосы в тугой, высокий хвост — резко, решительно, будто этим движением отсекает всё лишнее. Поправляет юбку, застёгивает мою куртку до горла, так, чтобы скрыть обнажённую грудь. Куртка большая, тяжёлая, кожаная — на ней всё ещё пахнет мной, моим потом, моей силой. И она это знает.

Мы снова в машине. По дороге к Капитану почти не разговариваем — только переглядываемся, обмениваемся короткими улыбками, иногда касаемся пальцами. В салоне играет радио — хриплый голос блюзового певца, гитара, ритм, который бьёт в такт нашему пульсу. Мы слушаем, впитываем атмосферу: ночь, дорога, риск, адреналин. Каждый километр приближает нас к точке невозврата. Лиза кладёт ладонь на моё колено — крепко, уверенно. Я накрываю её руку своей, чуть сжимаю. Она наклоняется ко мне, целует в щёку, потом — в уголок губ. Я поворачиваю голову, ловлю её губы — коротко, жадно, почти до боли.

- Не нервничай, — шепчет она, отстраняясь. — Всё будет так, как должно быть.

Лиза кивает, проводит рукой по моей щеке, потом откидывается на сиденье, смотрит вперёд. Мы почти на месте. Подъезжаем к многоэтажному дому — серому, мрачному, с редкими огнями в окнах. Освещение скудное, двор полупустой. Я паркуюсь в тени, выключаю двигатель. Тишина. Только наше дыхание, стук сердец, гул города вдалеке. Я оглядываюсь по сторонам, оцениваю обстановку. Вход в подъезд — под козырьком, домофон, камера над дверью. И тут Лиза делает то, чего я совсем не ожидаю. Она достаёт из кармана куртки ключ от домофонной двери. Простой, металлический, с пластиковой биркой. Поворачивается ко мне и бросает с лёгкой усмешкой...

- Потом объясню. - улыбается она.
- Ты что, уже была здесь? — спрашиваю я, прищурившись.

Она открывает дверь, пропускает меня вперёд. Я захожу первым, оглядываюсь — коридор узкий, пахнет краской и сыростью. Лиза прижимается ко мне сзади, целует в шею, чуть кусает за мочку уха.

- Идём, король улиц, — шепчет Лиза.